База Управления исполнения наказаний по Московской области встретила его привычным гулом. Отдалённые команды, лязг металла, специфический запах — смесь хлорки, дешёвого табака и человеческого пота, въевшийся в бетонные стены. Для того чтобы добраться до спецблока, требовалось пройти череду шлюзов, каждый из которых отсекал очередной слой внешнего мира. Здесь время текло иначе, подчиняясь не солнцу, а тусклому свету ламп дневного света, горящих круглосуточно.
Капитан юстиции Дмитрий Кораблёв, мужчина лет сорока с въевшейся в лицо профессиональной бледностью, перебирал в папке пожелтевшие листы. Анкетные данные, ксерокопии протоколов осмотра мест происшествий, схемы расположения тел в Уваровском лесу. Ему предстояла беседа с тем, чьё имя дало название делу, прогремевшему на весь Советский Союз. С человеком, ради поимки и обезвреживания которого была проделана титаническая работа. Объект «Фишер» — именно этот оперативный псевдоним закрепился за Головкиным в материалах следственной группы.
Система громкой связи издала короткий сигнал. Массивная дверь камеры № 117 отъехала в сторону с тихим жужжанием электропривода. На пороге стоял он. Субтильная фигура в стандартной робе, лишённая какой-либо монументальности. Только руки — неожиданно крупные, с мощными запястьями, цепко держащие книгу в мягкой обложке. Головкин прошёл внутрь, кивнув конвоиру как старому знакомому. Его походка была шаркающей, как у человека, привыкшего к ограниченному пространству, но стоило ему поднять глаза, как становилось ясно: он не боится.
Кораблёв знал материалы дела наизусть. Первый эпизод, положивший начало кровавому пути, случился, когда Сергей Головкин учился в Тимирязевской академии. Тихий, замкнутый студент зооинженерного факультета, увлекавшийся конным спортом и таксидермией. Внешне безобидный, он сторонился шумных компаний, предпочитая общество лошадей на конюшне. Именно там, в подсобных помещениях ипподрома, произошло первое нападение, чудом не закончившееся смертью жертвы. Но этот эпизод вменили в вину Головкину лишь много позже, когда выстроилась полная хронология.
— Присаживайтесь, гражданин начальник, — голос оказался глухим, с едва уловимой иронией. Головкин опустился на табурет, привинченный к полу, и аккуратно сложил руки перед собой.
Кораблёв пододвинул к себе микрофон.
— Александрович, в рамках планового психологического обследования у нас есть ряд вопросов. Вы готовы к сотрудничеству?
— Всегда готов.
Диалог пошёл по накатанной колее. Кораблёва интересовал не криминальный почерк — его изучили вдоль и поперёк, — а построение внутренней логики. Почему псевдоним «Фишер»? Что заставляло его, внешне успешного сотрудника конезавода № 1, надевать маску и брать в руки нож? Головкин говорил о вещах будничных: о несправедливости школьных лет, о сложных отношениях с матерью, о том, как его дразнили в интернате. Но Кораблёв, слушая монотонный речитатив, видел за этими словами совсем другое.
Он вспомнил показания единственного выжившего мальчика, которого изнасилованный и истерзанный нашли умирающим в лесу. Тот рассказывал, как «дядя Серёжа» угощал его конфетами и говорил мягким, вкрадчивым голосом, одновременно причиняя невыносимую боль. Эта двойственность была ключом.
В 1986 году, когда Одинцовский район потрясло исчезновение первого подростка, никто не связал это с предыдущим случаем, где жертва осталась жива и, испугавшись позора, молчала. Исчезновения продолжались. Мальчишки, стремившиеся уехать автостопом, сбегавшие из дома или просто спешащие на электричку. Они пропадали бесследно. В то время правоохранительная система работала по шаблону: сбежал — вернётся, нет — объявят в союзный розыск. О серийных маньяках в СССР говорить было не принято. Считалось, что это явление присуще исключительно загнивающему Западу.
Головкин пользовался этим. Его «Жигули» шестой модели стали передвижной комнатой ужасов. Он подбирал голосующих, входил в доверие, представлялся сотрудником милиции или хорошим знакомым родителей. Позже, когда началась разработка, детективы нашли в его машине специально оборудованный багажник и набор инструментов, от вида которых у бывалых оперативников сводило скулы. Но тогда, в середине восьмидесятых, он был призраком.
Кораблёв задал очередной вопрос о первом убийстве. Головкин отвечал, чуть склонив голову набок, словно припоминая детали рецепта приготовления сложного блюда. Действительно, он был зоотехником. Его знание анатомии и физиологии животных было блестящим. Он перенёс эти навыки на человеческие тела с пугающей методичностью. Головкин всегда действовал по схеме: похищение, насилие, удушение, и уже потом — холодный, расчётливый некрофильский акт, расчленение и заметание следов. Своих убитых он воспринимал как материал, объекты для реализации фантазий.
Клетка. Вот что всплыло в разговоре. На даче в Уваровском лесу он оборудовал подвал. Там стояла металлическая клетка, сваренная им лично. В ней жертвы проводили последние часы своей жизни, наблюдая за приготовлениями мучителя. Головкин рассказывал об этом без тени смущения, с оттенком ностальгии. «Им было страшно, — говорил он. — Но страх делает мясо вкуснее».
Следователь старался сохранять каменное лицо, хотя каждая реплика подследственного забивала под кожу иголки ледяного ужаса. Как можно было годами вести двойную жизнь? Днём — уважаемый работник конезавода, ухаживающий за элитными скакунами, вечерами — член добровольной народной дружины, а иногда — садист, пытающий подростков в звуконепроницаемом подвале. Этот парадокс не укладывался в голове. Именно эта социальная мимикрия и делала Головкина неуловимым. Он был серой мышью в толпе, человеком без возраста и примет. Сослуживцы характеризовали его как застенчивого, слегка чудаковатого, но абсолютно неконфликтного гражданина.
Слом стереотипов произошёл благодаря технологиям, нехарактерным для того времени, и настойчивости узкой группы сыщиков. Аналитический отдел МУРа, в который входили лучшие умы розыска, начал сопоставлять десятки «глухарей». Последней каплей стала серия исчезновений в 1990–1992 годах. Гласность открыла шлюзы: информация о пропавших детях, которую раньше замалчивали, хлынула в прессу. Общество запаниковало. По Одинцовскому району ходили слухи о «чёрной Волге», увозящей детей на органы. К делу подключились самые опытные следователи прокуратуры — Евгений Бакин и его команда. Именно они начали отрабатывать «нетрадиционную» версию: маньяк-убийца с садистскими наклонностями.
Головкин попытался сбить их со следа. Более того, он писал анонимные письма в милицию, выдавая себя за борца с педофилами, угрожая расправой насильникам. А вскоре сам же и совершал новые, ещё более дерзкие преступления, словно бросая вызов системе. Он наслаждался процессом игры. Ему нравилось осознавать, что он умнее государства. На одном из допросов он обронил фразу: «Я чувствовал себя Фишером, разыгрывающим гамбит с проходными пешками». Он сравнивал убийства с шахматной партией, где жертва — это пешка, следователи — фигуры противника, а он — гроссмейстер.
Псевдоним «Фишер» был выбран им не случайно. Головкин боготворил легендарного американского шахматиста Бобби Фишера, гения-одиночку, который в одиночку победил советскую шахматную машину. Аналогия была прозрачной: Головкин — одиночка, бросающий вызов огромной социалистической системе правопорядка. Он коллекционировал статьи о Фишере, изучал его биографию, перенимал его манеру высокомерного молчания. В его понимании Фишер был символом интеллектуального превосходства над серой массой. И он сам страстно желал такого же признания своей гениальности, пусть и в столь извращённой форме.
Когда давление милиции усилилось, Головкин совершил первую серьёзную ошибку. Он перестал избавляться от тел бесследно. Возможно, устал, возможно, уверовал в свою полную безнаказанность. Изуверский ритуал в гараже, где он долго издевался над тремя подростками одновременно, оставил слишком много улик. Осмотр места происшествия, произведённый с участием лучших криминалистов, дал первые зацепки: обрывки веревок, следы биологических жидкостей, оставленные мучителем. Сеть сжималась.
Наступило 19 октября 1992 года. Прокуроры, оперативники и бойцы спецназа выдвинулись на очную ставку с монстром. Любопытная деталь: как и многие советские граждане, Головкин боялся милиции, но по-другому. Он не опасался разоблачения, ему казалось, что он слишком чистоплотен. Однако запаниковал, когда увидел на пороге своего дома вооружённых людей в форме. Как выяснилось позже, в момент задержания при нём был обрез, но он так и не решился пустить его в ход. То ли трусость взяла верх над бравадой, то ли желание жить и продолжать игру перевесило. Он не был готов к шаху и мату.
Обыск в доме № 36 по Интернациональной улице и на дачном участке произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Корреспонденты, прознавшие о задержании, дежурили у забора, когда из подвала начали выносить вещдоки. Орудия пыток, фрагменты одежды убитых детей, личные вещи пропавших — всё это складывали в грузовики. Головкин сидел в наручниках в своей же кухне под охраной омоновцев и со скучающим видом смотрел в стену. Когда один из конвоиров не выдержал и спросил: «Зачем тебе, сволочь, человеческая кожа?», Головкин спокойно ответил, что из неё получаются отличные седла и ремни, но выделка требует особой сноровки.
На допросах он быстро сломался. Не в плане раскаяния — этого чувства он был лишён напрочь. Он сдал позиции интеллектуально. Оказавшись в камере, лишённый привычного образа жизни, он утратил ощущение всемогущества. Головкин был на удивление словоохотлив. Он детально описывал деяния, рисовал схемы с таким усердием, словно готовил статью в научный журнал. Отсутствие аффекта, полное эмоциональное отупение — вот что поражало тюремных психиатров.
Судебный процесс по делу Головкина, также известного как Фишер, проходил в особом режиме. В зал суда не допускали ни прессу, ни родственников жертв. Слишком чудовищны были подробности, чтобы выносить их на страницы даже самых «перестроечных» газет. Ему инкриминировали одиннадцать доказанных убийств. Но скелеты, которые находили в лесополосах Подмосковья ещё долго после вынесения приговора, говорили о том, что реальное число жертв может измеряться десятками. Услышав приговор — расстрел, Головкин побледнел, но не произнес ни слова. Позже он пытался обжаловать решение, подавал прошение о помиловании на имя Президента, но тщетно. Человек, мечтавший о славе гроссмейстера, закончил свой путь в подвале Бутырской тюрьмы выстрелом в затылок 2 августа 1996 года.
Кораблёв выключил диктофон. Беседа подходила к концу. Формальности соблюдены. Головкин потянулся за книгой — это оказался сборник задач по органической химии. Его мозг, не обременённый совестью, всё ещё требовал пищи для анализа, систематизации и контроля.
Капитан посмотрел на руки сидящего напротив. Те самые руки, которые ласкали скаковых лошадей и душили детей. Природа зла необъяснима. Среда, воспитание, психопатия — любой из этих диагнозов вмещал Головкина лишь частично. Он был совокупностью факторов, идеальным штормом, порожденным эпохой безразличия.
Объект «Фишер» остаётся в учебниках по криминалистике не просто как пример жестокости, а как рубеж, после которого российский сыск признал существование профайлинга. Психиатры десятилетиями разбирали феномен мимикрии этого человека. Как ему удавалось десятилетиями водить дружбу с сотрудниками конюшни, выпивать, праздновать праздники, в то время как в его подвале гнили останки? Головкин стал классическим примером организованного несоциального убийцы. В нём не было хаоса. Его преступления были ритуалом, расписанным по нотам.
Поднимаясь на поверхность, в административный корпус, Кораблёв заметил, что на улице пошёл дождь. Капли стучали по решёткам на окнах. Он подумал о матерях тех мальчишек, которые до сих пор ждут, что их дети просто вышли за хлебом и заплутали, что ошибка в опознании и страшный сон закончится. Для них Головкин не был ни шахматистом, ни Фишером, ни каким-то там объектом из папок с грифом «секретно». Для них он был просто разочарованием. Свидетельством того, что ад пуст и все демоны ходят среди нас, надев маску обычного, вежливого, чуть застенчивого человека с добрыми глазами и твёрдой рукой.
Тишина операционной комнаты следственного изолятора нарушалась только монотонным гулом вентиляции. Кораблёв попытался вникнуть в суть вопроса, который Головкин продолжал обсуждать с настойчивостью академика. Тот сейчас рассказывал не о преступлениях, а о селекции лошадей. Он говорил о выведении орловской породы с таким знанием дела и любовью, что неподготовленный наблюдатель мог бы принять его за заведующего кафедрой животноводства. «Животное не обманет, — вещал Головкин. — Если ты его не полюбил, оно не будет работать».
Кораблёв отметил про себя это невероятное разделение сознания. Одна его часть существовала в мире социальных связей и профессиональных интересов. Другая — в мире, где люди превращались в объекты, в расходный материал, подобный анатомическим муляжам. Такой тип расщепления сознания практически не поддаётся реабилитации. Кораблёв вспомнил архивные видеозаписи следственных экспериментов. На них Головкин в ватнике и шапке-ушанке, окружённый автоматчиками, деловито копошится в лесополосе, находит прикопанные останки и небрежным жестом указывает на них: «Вот этот лежал здесь, я его топором разрубил, потому что ножовка затупилась».
Тогда следователь Бакин задал ему вопрос, на который во всем мире нет однозначного ответа: «Ты хоть иногда жалеешь о том, что сделал?». Головкин тогда удивлённо вскинул брови. Потом, подумав пару секунд, выдал фразу, ставшую хрестоматийной: «Жалеть… А что такое жалеть? Я же не собаку убил. Я убил людей, от которых в мире было мало пользы. Беспризорники, детдомовцы. Я как санитар леса». Эта реплика-индульгенция, выданная самому себе, отрезала все пути к раскаянию. Он действительно считал, что делает грязную, но нужную работу, избавляя общество от «неперспективных элементов». И в этой точке его психология смыкалась с идеологией нацистских преступников, вершивших суд над «недочеловеками».
Кораблёв перелистнул страницу дела. Там лежали фотографии с места работы Головкина. Московский конезавод № 1. Денники с элитными рысаками, вычищенные до блеска кормушки. Его коллеги в один голос твердили: «Серёга — золотой работник, души не чаял в лошадях». Загадка «Фишера» была в том, что он сублимировал часть своей демонической энергии в заботу о животных. Лошади были для него способом сохранить лицо. Там, в конюшне, он был богом, милостивым и требовательным. А в подвале дачи — дьяволом.
Это чем-то напоминало структуру полипа. Снаружи — мягкая, безобидная плоть, повторяющая контуры здоровой ткани. Внутри — ядовитые щупальца, переваривающие всё живое. Даже соседство с лошадьми имело утилитарный, чудовищный смысл. Как позже выяснилось на допросах, ветеринарные препараты, мощные транквилизаторы и средства для наркоза, используемые в коневодстве, он применял для усыпления жертв. Самодельные кляпы из ремней упряжи, крюки для подвешивания туш, которыми пользовался маньяк, — всё это было «производственными трофеями», перенесёнными из конюшни в личный филиал преисподней.
Следствие по делу Головкина называют началом эпохи российского профайлинга. Но тогда, в девяносто втором, следователи шли на ощупь. Единственным научным подходом было тотальное алиби. Сыщики создали картотеку на всех владельцев «Жигулей» светлого цвета, проживающих в районе Одинцово. Тысячи людей были проверены. Внимание привлёк не вспыльчивый алкоголик или хулиган, а именно примерный семьянин с негорящим взглядом. Почему он попал в сеть? Случайная оплошность. Соседка, проходя мимо гаража Головкина, услышала детский плач, доносившийся из-под земли, и записала номер машины. До этого на маньяка работала идеальная репутация.
Кораблёв помнил то интервью старушки, которое показывали в документальном фильме для внутреннего пользования МВД. «Тихий он был, — шептала она, крестясь. — Всегда здоровался. А я всё думала, чего это у него свет в подвале до утра горит…». Бытовое равнодушие, нежелание лезть в чужие дела позволили Головкину годами оставаться безнаказанным.
Когда разговор в камере пересёк финишную черту третьего часа, Кораблёв заметил, что устал не физически — морально. Головкин излучал невидимую, но плотную эманацию угрозы, несмотря на оковы и клетку. Он словно забирал энергию собеседника, подпитываясь вниманием. Не зря в своё оправдание он написал трактат, в котором подробно анализировал технологию убийства как вид искусства. Там была и философия «шахматной доски», и уравнение, где «Х» — это количество жертв, необходимое для удовлетворения пульсирующей потребности.
Встав, чтобы попрощаться, Кораблёв не протянул руки. Это было за гранью его профессиональной выдержки. Головкин поджал губы в усмешке. Ему нравилось это моральное превосходство.
На прощание капитан задал последний, может быть, самый важный вопрос:
— Если бы была возможность всё вернуть назад? Оставить только лошадей и не трогать людей?
Объект «Фишер» поправил очки и впервые за время беседы посмотрел в глаза не как сквозь стекло, а с живым, холодным интересом.
— Я бы ничего не менял, капитан. Я скучаю не по свободе. Я скучаю по процессу. Знаете, как в шахматах: когда видишь доску и понимаешь, что жертва ферзя оправдана — это ни с чем не сравнимое чувство. Эндшпиль был прекрасен. А вы, силовики, просто не умеете ценить красоту комбинации.
Дверь камеры захлопнулась за спиной Кораблёва, отрезая его от этого голоса. В коридоре было душно. Капитан распустил галстук и прислонился лбом к холодному бетону. В учебниках по криминалистике о Головкине, по прозвищу Фишер, напишут целые тома. Но никакая книга не передаст того животного, липкого ужаса, который испытывает следователь, понимая, что перед ним не зверь и не робот, а умнейший, хитрый, расчётливый человек, получивший всё, чего он хотел от жизни — кроме, пожалуй, одного. Вечной славы великого игрока, а не бесславного конца в расстрельном подвале. Шах и мат поставили ему другие…
