Окровавленный цилиндр покатился по дощатому настилу сцены, оставляя за собой пунктирный след, похожий на нотный стан для какой-то чудовищной, немой симфонии. Публика в «Олимпии» еще рукоплескала, еще вздымалась единым организмом в партере и на галерее, но в этом грохоте оваций уже слышались первые ноты замешательства. Слишком долго никто не выходил на поклон. Слишком алыми были брызги на бархатном занавесе. Артур Берлинг, завороженный, смотрел на этот цилиндр. Он знал каждый его потертый изгиб, каждую вмятину на тулье. Это был реквизит Роберта, его учителя, его наваждения. И вот теперь учитель лежал там, в стальном чреве «Аквариума иллюзий», захлебнувшись в собственном трюке, а цилиндр, символ достоинства и контроля, подпрыгивал на границе света и тени сцены, словно отрубленная голова, все еще пытающаяся объявить номер.
Артур не бросился за кулисы. Он не пытался прорвать оцепление, выставленное перепуганными рабочими сцены. Он просто стоял и смотрел, как в трансе. Его разум, отточенный годами наблюдений за обманными движениями и ложными посылами, мгновенно разобрал произошедшее на составные части. Это не была трагическая случайность. Иллюзионист, работающий с водой, не может просто «забыться» и не открыть вовремя задвижки фальшивого дна. И уж тем более он не станет вырывать с корнем дыхательный шланг, спрятанный в бутафорской решетке. Это была казнь. Безупречная, техничная, поставленная с дьявольской изобретательностью. И Артур знал имя палача. Оно было выжжено в его памяти тем же каленым железом, что и имя Роберта. Джулиан Кросс.
Лондон, семь лет спустя, встретил Артура промозглой изморосью и равнодушной суетой вокзала Чаринг-Кросс. От прежнего восторженного юноши, способного часами рассуждать о престиже и таинстве исчезновения, не осталось и следа. Теперь это был сухой, собранный мужчина с въевшейся в пальцы угольной пылью и непроницаемым взглядом человека, привыкшего видеть механизмы там, где остальные видят магию. Он проделал долгий путь — не столько по карте, сколько по изнанке реальности. Он искал не рецепты трюков и не секретные чертежи. Он искал силу, которая стоит за трюком. «Секрет не в ящике, Артур, — любил повторять Роберт, протирая захватанные карты. — Зритель приходит не за фокусом, он приходит за чудом. А чудо — это не обман. Это обещание». И Артур нашел тех, кто превращает обещания в реальность, даже если эта реальность отдает серой и железом. Он нашел их в дымных цехах Манчестера, где электричество укрощали, пропуская через змеевики и катушки Теслы, наполняя воздух озоном и невыносимым, потусторонним треском.
Свою новую обитель он оборудовал в подвале заброшенного театра «Палладиум», чей золоченый остов возвышался над Темзой немым укором ушедшей эпохе. Место было выбрано идеально. Огромный, сырой подвал, где еще сохранились лебедки и колосники старых сценических машин, был превращен в лабораторию, от одного вида которой у любого инженера из Королевского общества волосы встали бы дыбом. Здесь не было ни бархата, ни позолоты. Только кирпич, сталь и электричество. Главным элементом нового трюка, который Артур вынашивал годами, была не ловкость рук, а здоровенная катушка Румкорфа, достающая до потолка, и батарея лейденских банок, от которых по влажному воздуху постоянно гуляли синеватые разряды. Он назвал свою работу «Трюк Теслы». Название было не для афиш. Это была формула, уравнение ненависти.
Суть замысла была проста и одновременно чудовищна в своей технической дерзости. Если Кросс возвел в абсолют принцип «человека-двойника», заставив весь мир поверить в то, что один человек может жить за двоих, то Артур решил уничтожить саму идею уникальности объекта. Его цель была не в том, чтобы перенести предмет. Это были детские игрушки. Артур хотел скопировать саму суть живого существа, его электрический отпечаток, а затем свести на нет это копирование эффектным, разрушительным аннигиляционным коллапсом.
Проводником замысла, его алтарной жертвой и главным актером стал молодой человек по имени Эдвард Кроу. Артур нашел его год назад в портовом кабаке Саутгемптона, где тот, будучи пьян в стельку, поражал матросов феноменальной памятью, без запинки цитируя Шекспира и таблицы логарифмов, перемежая их потоками замысловатой брани. В Эдварде, опустившемся наследнике разорившейся купеческой семьи, жила та же бешеная, не находящая выхода энергия, что и когда-то в самом Артуре. Он был одновременно и глиной, и скульптором. Артур предложил ему сделку, не обещающую ничего, кроме величия. Или забвения. Эдвард согласился, не раздумывая. Жизнь в сточной канаве не оставляет места для сомнений.
Подготовка длилась полгода. Они оба жили в этом подвале, в ритме гудения генераторов и гула высоковольтных разрядов. Артур учил Эдварда не терпению иллюзиониста, ожидающего своего выхода, а терпению каторжника, замурованного в фундаменте. Он добивался от него абсолютной, нечеловеческой неподвижности, которую не смогли бы нарушить ни вспышки, ни грохот, ни даже боль. «Публика не просто смотрит на тебя, — наставлял Артур, затягивая ремни на металлическом кресле, подвешенном на цепях, словно маятник. — Она тебя пожирает. Она сканирует тебя своим коллективным, голодным разумом. Она ищет трещину в твоем образе, малейшую дрожь, которая подтвердит, что ты такой же смертный, как и она. Ты должен стать зеркалом, Эдвард. Неподвижным, идеально отполированным зеркалом. И тогда они увидят в тебе то, что захотят. А захотят они чуда. Ты — мой идеальный дубликат, еще до того, как машина сделает свою работу. Ты — заготовка». Эдвард молчал, глядя в темноту. Его глаза, в которых отражались сполохи дуговых ламп, и правда казались двумя бездонными колодцами.
Параллельно с муштрой живого реквизита Артур доводил до ума свой аппарат. Огромная катушка, издававшая утробный гул, была способна создать поле такой мощности, что любой предмет, помещенный в ее сердечник, начинал вибрировать на молекулярном уровне. Артуру не нужна была телепортация, этот вульгарный перенос материи из точки А в точку Б, воспетый газетчиками. Истинный Престиж, как он теперь понимал, заключался не в появлении и не в исчезновении. Он заключался в акте творения. В создании фантома. Электрический отпечаток, эфирный двойник, сотканный из статического электричества и остаточной памяти воздуха — вот что должно было возникнуть в центре приемной катушки. И он возникал. Сначала — лишь смазанное, дрожащее облачко. Потом — узнаваемый силуэт. Но каждый раз, когда фантом достигал пика своей четкости и, казалось, вот-вот обретет черты сидящего в другом углу Эдварда, происходил коллапс. Образ схлопывался, выплевывая в пространство заряд энергии, от которого у обоих сводило зубы. По подвалу расползался запах озона и… еще чего-то, отдаленно напоминающего жасмин.
– Это его запах, — прошептал однажды Эдвард, слизывая капельку крови с пересохшей губы после особенно мощного разряда. — Джулиана Кросса. Я чувствую его в этом проклятом электричестве. Жасмин и старые книги.
Артур дернул рубильник, и гул стих. В звенящей тишине слова Эдварда прозвучали как приговор. Действительно, в формулу коллапса была зашита ошибка. Артур настолько яростно, на молекулярном уровне, концентрировался на своей ненависти, на образе врага, что его машина вместо дублирования начала транслировать эту ненависть, создавая не копию Эдварда, а искаженный лик самого Кросса, сотканный из боли. Но это была не магия, это была физика. Кибернетика наваждения. И это дало Артуру последний, самый важный ингредиент его плана. Нужно было не избежать ошибки, а возвести ее в принцип, сделать ее ключом. Нужно было не скопировать, а столкнуть образ и сущность, вызвав короткое замыкание реальности.
Весть о том, что сам Великий Джулиан Кросс решил почтить Лондон серией прощальных гастролей, стала сигналом. Решено было не ждать. Кросс выступал в «Королевском театре», настоящем храме роскоши, полной противоположности бетонной лаборатории Артура. Их «Палладиум», все еще носивший маску заброшенности, находился всего в получасе ходьбы. Идея пришла к Артуру не как озарение, а как готовое инженерное решение. Зачем тащить массивный аппарат? Вся сцена «Королевского театра» — вот готовая чаша для его эксперимента. Особенно во время исполнения «Транспортированного человека» — коронного номера Кросса, где тот с помпой перебрасывал с одного конца сцены на другой своего верного инженера-ассистента.
В вечер премьеры подвал «Палладиума» гудел как улей. Катушка была включена на разогрев. Эдвард, бледный как полотно, сидел в своем кресле. Его дыхательные упражнения, которым научил его Артур, делали его похожим на йога перед самосожжением.
– Сегодня ты не просто реквизит, — голос Артура был сухим и деловым. Он возился с распределительным щитом, подсоединяя толстые кабели к разъемам, уводящим под землю, к старым театральным коммуникациям, которые он проложил к самому фундаменту «Королевского». — Сегодня ты — контур. Катушка здесь, генератор здесь — это лишь сердце и легкие. А тело фокуса — это пространство между вами двумя. Через полчаса Кросс начнет свой номер. Его инженер, Фэллон, встанет под левый прожектор. Сам Кросс — под правый. Между ними пробежит разряд. Тот самый «разряд перемещения», который видят все. Наш ток, твой ток, Эдвард, в этот момент станет тенью их разряда. Мы не будем мешать иллюзии. Мы создадим свою, внутри ихней. Ты закроешь глаза, и ты станешь Эдвардом, стоящим в луче света в «Королевском». Ты не просто представишь. Ты, мать твою, перестанешь быть здесь. Твой электрический фантом помчится по кабелям, вольется в их цепь и встанет прямо перед Джулианом Кроссом. Точная копия. Идеальный дубликат.
– А потом? — спросил Эдвард. Его голос не дрожал. Он был спокоен, как вода в стакане, которую Артур продемонстрировал ему однажды, чтобы доказать, что сильное электромагнитное поле меняет вязкость жидкости. — Что потом, Артур?
– А потом вступит в действие формула коллапса. Ты не сможешь удержать форму. Сработает ошибка. Мой яд, моя ненависть к нему. И фантом схлопнется, увлекая за собой все, что находится рядом. И весь «Престиж» Кросса, весь этот пафосный спектакль со вспышками и дымом, обратится в хаос. Он не будет знать, что случилось. Но публика увидит, как рядом с ним, в столпе света, из ниоткуда материализовался человек, а затем… исчез вместе с частью сцены. Или вместе с ним самим. Я не знаю точно, Эдвард. В этом вся прелесть. Даже я, постановщик, не знаю финала. Я ставлю опыт. Это чистая наука.
Механизм синхронизации, гениальное изобретение Артура, соединял театральный диммер «Королевского» с их главным рубильником. Как только осветитель Кросса начнет затемнять огни рампы, чтобы создать таинственный полумрак перед главной вспышкой «Транспортировки», наш рубильник замкнется. В «Палладиуме» свет горел лишь в одном месте — над Эдвардом. Одиночный, безжалостный прожектор, выхватывающий его фигуру из кромешной тьмы. Напротив него, в десяти метрах, стояла клетка Фарадея, заземленная и абсолютно бесполезная. В нее Артур планировал посадить Кросса после того, как фокус сработает и великий иллюзионист, потеряв все, сам приползет сюда за ответом. Это была ловушка для победителя, приготовленная на случай самого маловероятного исхода.
Эдвард закрыл глаза. Его губы беззвучно шевелились, повторяя не то молитву, не то логарифмические таблицы. Артур встал у главного распределительного щита, держа руку на массивном рубильнике. Гул катушки из утробного превратился в невыносимый, звенящий вой, от которого начинали вибрировать зубы. В воздухе заплясали светящиеся нити — спонтанные коронные разряды, стекающие с каждого металлического предмета. Запахло паленым воздухом. Время, обычно безжалостно тикающее на часах лаборатории, замерло. Артур уже не слышал ни воя, ни треска. Он весь превратился в слух, настроенный на далекий, неслышный сигнал. Он смотрел на иглу гальванометра, подключенного к детектору, который был синхронизирован с электрической сетью «Королевского». Игла дрогнула. Осветитель в «Королевском» взялся за главный диммер. Напряжение в сети упало на долю вольта. Это был сигнал.
– Сейчас! — крикнул Артур.
Он рванул рубильник на себя. И мир захлебнулся в свете.
Катушка Теслы не просто загудела. Она взвыла голосом разверзшейся бездны. С ее вершины сорвался каскад молний — длинных, ветвистых, слепяще-белых. Они не били хаотично, как обычно. Они, словно разумные змеи, устремились к своей единственной цели — к фигуре Эдварда, замершей в луче прожектора. Но они не касались его. Они образовали вокруг него клетку, кокон из чистого электричества, внутри которого воздух раскалился добела. Артур, заслонив рукой глаза, увидел, как вторая заготовленная катушка, та, что стояла напротив, ответила на призыв. Из нее тоже ударили разряды, но они не были хаотичными. В пространстве между Эдвардом и клеткой Фарадея начала формироваться ослепительная, переливающаяся завеса.
И внутри этой завесы, сотканный из яростного, воющего света, стал проступать силуэт. Он был в точности ростом с Эдварда, но его очертания дрожали, как отражение в бурной воде. Это был электрический двойник, голем из статического напряжения. С каждой секундой, с каждым новым разрядом, посылаемым генератором, он обретал плотность. Артур видел, как на мгновение проступили черты лица — знакомые черты Эдварда, но в то же время чужие, искаженные гримасой нечеловеческого напряжения. Рот двойника открылся в беззвучном крике, и в тот же миг реальный Эдвард, сидящий в кресле, вздрогнул всем телом, а из его носа побежала тонкая струйка крови.
В этот момент, где-то за две мили отсюда, на сцене «Королевского театра», Джулиан Кросс широким жестом выбросил вперед руку, завершая пасс. Инженер Фэллон, стоявший под левым софитом, вдруг покачнулся. Слаженный спектакль, доведенный до автоматизма, дал первую трещину. Зрители, затаив дыхание, ждали, когда между двумя точками ударит условный «театральный разряд» — вспышка пиротехнического заряда, и Фэллон «материализуется» у ног Кросса. Но пиротехника молчала. Вместо этого те, кто сидел близко, заметили, как вокруг фигуры самого Кросса начинает разливаться странное, жемчужное свечение. Оно не было частью шоу. Оно было пугающе настоящим.
А в подвале «Палладиума» Эдвард Кроу открыл глаза. В них больше не было ничего человеческого. Только чистый, незамутненный ужас перед бездной, в которую он падал, оставаясь неподвижным. Артур понял, что что-то идет не так. Двойник, созданный машиной, должен был просуществовать секунду-две — ровно столько, чтобы спровоцировать коллапс в точке назначения. Но время шло. Пять секунд. Десять. Фантом не исчезал. Более того, он начал двигаться. Он сделал шаг, отзеркалив движение настоящего Эдварда. Мгновением позже реальный Эдвард, словно марионетка, которую дернули за нитки, повторил движение фантома. Прямая и обратная связь перепутались. Неизвестно, кто был оригиналом, а кто — копией. Артур схватился за рубильник, чтобы обесточить систему, но проводка накалилась добела, оплавляя изоляцию. Отключение не сработало. Машина больше не подчинялась своему создателю. Она замкнулась сама на себя, образовав колебательный контур, где присутствие Эдварда было лишь возмущением, попавшим в резонанс.
И тут вступила в силу формула коллапса. Та самая ошибка, на которую рассчитывал Артур. Электрический двойник, стоящий в центре паутины разрядов, внезапно начал терять симметрию. Черты Эдварда стекали с него, как размокшая штукатурка, и на смену им проступало другое лицо. Лицо Джулиана Кросса. Только это был не тот холеный, надменный премьер, которого знала публика. Это была маска агонии и злобы. Фантом Кросса, напитанный годами выношенной ненависти, тянул щупальца к своему прототипу. В ту же секунду и сам Эдвард, и его двойник, и искаженный лик Кросса в центре — все они синхронно раскрыли рты. И подвал наполнил звук. Это был не крик. Это была смесь шипения дуги, предсмертного хрипа и обрывка фразы. Словно радиоприемник на миг поймал передачу из ада.
– …не ты!..
Голос явно принадлежал Кроссу, но он был лишен привычной бархатной уверенности. Он был полон паники и непонимания. «Кибернетика наваждения», — лихорадочно пронеслось в голове у Артура. Его план сработал. Но он не учел главного — силы обратной связи. Вся чудовищная энергия, предназначавшаяся для аннигиляции Кросса в «Королевском», нашла обходной путь. Она не могла пробиться сквозь защиту сцены. За годы подозрительности Кросс установил вокруг своего театра целую систему заземления и пассивной защиты, подсмотренную у настоящих инженеров. Разряд, нацеленный на него, отразился. Он расплескался по Лондону, по старым подземным коммуникациям, и замкнулся обратно на своем источнике — на катушке в «Палладиуме». Фокус с бумерангом. Смертельный, неконтролируемый удар возвращался домой.
Эдвард Кроу вдруг выгнулся дугой в своем кресле. Его тело перестало повторять движения фантома. Оно стало источником еще более мощного разряда. Он сам стал катушкой Теслы. Артур видел, как одежда на нем начала обугливаться, а вокруг тела образовался светящийся ореол. В центре подвала, между Эдвардом и клеткой Фарадея, три образа — Эдварда, фантома и Кросса — слились в один, образовав ослепительный, ревущий шар плазмы. Это был не Престиж. Это был даже не трюк. Это была оголенная, доведенная до абсурда суть любого представления — полная и безоговорочная аннигиляция материи в угоду секундному образу.
Артур, парализованный величием и ужасом происходящего, увидел последний, предсмертный трюк своей машины. В шаре плазмы, прямо в сердце молнии, появилась новая фигура. Она была меньше, чем остальные. Призрачная, дрожащая, сотканная из почти угасших искр. Это была фигура Роберта…
