Последний рейс «Авроры»
Часть первая. Подъём
Река выглядела спокойной в это утро. Свинцовая гладь, местами тронутая лёгкой рябью, отражала низкое октябрьское небо, и казалось, что вода и небо сомкнулись в бесконечной серой тоске. Берега обнажились: чёрные ветлы торчали из илистого склона, как пальцы утопленников. Тишина стояла такая, что крик чайки на другом берегу разносился колокольным эхом и замирал где-то в затопленных карьерах за поворотом.
Андрей Морозов стоял на палубе буксира «Вихрь» и смотрел на точку в полукилометре от берега, где водолазы уже второй час возились с понтонами. Ему было сорок два, но выглядел он на все пятьдесят: глубокие морщины у глаз, седина в тёмных волосах, пальцы с пожелтевшими от никотина ногтями. Реставратор высшего класса, специалист по деревянному судостроению, он брался за заказы, от которых отказывались другие. Этот заказ был особенным.
— Андрей Сергеич, — окликнул его молодой голос с кормы.
Он обернулся. Павел Круглов, его помощник, двадцати семи лет, с вечно взъерошенными русыми волосами и детским румянцем на щеках, протягивал термос. Парень пришёл к нему три года назад, сразу после техникума, и быстро стал незаменимым — не потому, что был гением реставрации, а потому, что не боялся грязной работы и никогда не жаловался.
— Кофе? — спросил Павел.
— Спасибо, — Андрей взял термос, открутил крышку, сделал глоток. Горький, пережжённый, почти кипяток. — Ты погляди, что поднимают-то.
Павел перегнулся через леер. Внизу, метрах в двадцати от буксира, из воды поднималось нечто. Сначала показалась скуластая носовая часть, облепленная чёрной слизью и ракушками. Потом обнажился борт с прогнившими шпангоутами, похожими на рёбра гигантского зверя. Потом — остатки надстройки, круглая рубка с выбитыми стёклами, которые смотрели на мир как пустые глазницы.
— «Аврора», — тихо сказал Павел. — Я в детстве про неё в газете читал. Там же все погибли.
— Не все, — поправил Андрей. — Семьдесят три пассажира плюс четверо членов экипажа. Шторм был такой, что спасательные шлюпки перевернуло, не успели спустить. Двое детей выжили чудом — их волной на отмель выбросило, мать закрыла собой. Остальные шестьдесят девять — на дне.
Павел передёрнул плечами.
— Холодно как-то стало.
— Вода холодная, — равнодушно заметил Андрей. — Октябрь.
Но и сам он почувствовал странный озноб, не имевший отношения к температуре воздуха. По спине пробежали мурашки, когда нос «Авроры» полностью показался из воды. Там, где когда-то белело название судна, теперь чернел налёт, но буквы всё ещё можно было разобрать — старый дореволюционный шрифт с засечками.
— Смотри, — Павел ткнул пальцем.
На носу, прямо под кнехтами, висело что-то белое. Лоскут? Андрей прищурился. Нет. Что-то похожее на платье — детское, маленькое, кружевное, каким-то чудом сохранившееся за пятьдесят лет на дне. Оно колыхалось на ветру, как призрачный флаг, и казалось, что кто-то невидимый держит его за подол.
— Надо будет снять и в музей, — сказал Андрей, отворачиваясь. — Нечего тут.
Буксир дёрнулся, тросы натянулись, и «Аврора» начала медленно ползти к берегу. По воде пошли круги — широкие, тяжёлые, будто река вздохнула после долгой задержки дыхания. Чайки поднялись с отмели и закружили над судном, но ни одна не села на его палубу.
На берегу их уже ждали. Старая судоремонтная мастерская, которую местные называли «Скелет» из-за торчащих из воды металлических конструкций, встретила их запахом мазута, прелой древесины и ещё чего-то сладковато-приторного — Андрей никак не мог определить этот запах, но он преследовал его всякий раз, когда он оказывался рядом с рекой.
Из ворот мастерской вышел мужчина. Николай Петрович Ветров, заказчик, владелец небольшой сети речных прогулок. Ему было под шестьдесят, но держался он молодцевато: лёгкая кожаная куртка, дорогие часы, короткая стрижка с аккуратной сединой на висках. Глаза у него были странные — водянисто-голубые, с постоянно расширенными зрачками, отчего казалось, что он всегда смотрит сквозь собеседника.
— Морозов, — кивнул он, подходя. — Как процесс?
— Понтоны сработали чисто, — ответил Андрей, не глядя на него. — Корпус подняли без повреждений. Но я сразу скажу: реставрация займёт минимум полгода, а скорее — девять месяцев. Древесина в ужасном состоянии. Шпангоуты менять, обшивку — почти полностью. Днище я вообще не представляю, в каком виде.
— Деньги не проблема, — отмахнулся Николай Петрович. — Мне нужен результат. «Аврора» должна снова плавать.
— Зачем? — спросил Павел неожиданно резко.
Ветров посмотрел на него. Взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно.
— Туристический маршрут. Исторический. Легендарное судно, понимаешь? Люди любят истории с трагической судьбой. Билеты будут раскупать за месяц. — Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Ты же не веришь в глупости про проклятия, парень?
Павел промолчал.
— Я сегодня же завезу стройматериалы, — продолжил Ветров, оборачиваясь к Андрею. — Фанеру, брус, лак, краску. Состав бригады — ты, твой парень, плюс я нанял ещё двоих. Знакомые твои — Туманов и… как её… Шульц, кажется.
— Анна Шульц? — Андрей поднял бровь. — Она же реставратор по металлу, а не по дереву.
— Она по металлу. Внутри судна — поручни, кронштейны, крепления, двигатель. Ты же не справишься один.
— Справлюсь, — сухо ответил Андрей. — Но если Анька согласна — пусть будет. Она толковый специалист.
— Толковый, — согласился Ветров. — И неплохо смотрится. Это тоже важно для команды.
Он развернулся и зашагал к своему чёрному внедорожнику, даже не попрощавшись. Андрей проводил его взглядом. Пахло от этого человека чем-то неправильным, но он не мог понять — чем именно.
— Не нравится он мне, — сказал Павел, когда машина скрылась за поворотом.
— Нам не нравиться, нам платить, — философски ответил Андрей. — Пошли. Скоро «Аврора» будет на стапелях. Посмотрим, что нам досталось.
Они подошли к судну, когда его уже вытащили на береговые салазки. «Аврора» лежала на боку, и это зрелище завораживало. Примерно двадцать пять метров в длину, когда-то изящный прогулочный трамвайчик с круглой кормой и высокой носовой частью, теперь напоминал скелет доисторической рыбы. Обшивка местами отсутствовала полностью, обнажая внутренние переборки. В пробоинах застряли водоросли, похожие на зелёные волосы.
Андрей обошёл судно по периметру, записывая в блокнот. Павел шёл следом, иногда залезая внутрь через пробоины, чтобы оценить состояние изнутри.
— Андрей Сергеич, — раздался его голос из чрева судна. — Тут… тут кое-что есть.
Андрей залез следом. Внутренность салона была погружена в полумрак — потолка практически не осталось, но боковые стены ещё держались. Ряды сидений — когда-то обитых красным бархатом, а теперь представляющих собой грязно-бурые клочья — тянулись вдоль бортов. На полу хлюпала вода, смешанная с илом и мелкими ракушками.
— Смотри, — Павел указал на одно из кресел.
В кресле сидел… нет, не человек. Силуэт. Андрей подошёл ближе и понял, что это иллюзия: влага и плесень создали на обивке узор, похожий на фигуру женщины в старомодном платье с высокой причёской. Но сходство было пугающим — казалось, что если протянуть руку, можно коснуться её плеча.
— Просто плесень, — сказал Андрей, но голос прозвучал неуверенно.
— И тут, — Павел повернулся к другому креслу. — И тут.
Теперь Андрей увидел. Четыре кресла подряд — в каждом сформировался подобный узор. Не одинаковый, но очень похожий. И все силуэты смотрели в одну сторону — на разбитый иллюминатор, за которым серела река.
— Ветром надуло споры, они легли определённым образом, — Андрей потянул Павла к выходу. — Выходим. Воздух тут спёртый.
Они выбрались наружу. Андрей закурил, хотя бросил два года назад — стресс, подумал он, не больше. Руки дрожали мелкой противной дрожью.
— Я за метлой схожу, — сказал Павел. — Надо хоть грязь вымести, прежде чем материалы завозить.
Он ушёл в сторону мастерской. Андрей остался один.
Ветер подул с реки, и по берегу покатились сухие листья. «Аврора» скрипнула — так скрипит старое дерево, когда его вытаскивают из воды после долгого сна. Андрей подошёл к носовой части и дотронулся до обшивки. Дерево было холодным — слишком холодным для того, что пролежало на солнце уже два часа. Казалось, что судно не прогревается, будто внутри него сохранилась температура речного дна.
— Здравствуй, — тихо сказал он судну, сам не понимая зачем.
В ответ — только скрип.
Андрей пошёл вдоль борта и остановился у той самой детской вещи, которую заметил с буксира. Это действительно было платье. Кружевное, с вышивкой в виде мелких ромашек, некогда белое, а теперь серое от ила и времени. Оно было прикреплено к кнехту — прибито маленьким гвоздиком, который проржавел, но держался.
Андрей протянул руку, чтобы оторвать платье, и в этот момент ему показалось, что кто-то дышит ему в затылок. Тёплое, влажное дыхание, хотя никакого человека рядом быть не могло. Он резко обернулся — пусто. Только чайка сидела на крыше мастерской и смотрела на него чёрным бусинным глазом.
Платье он всё-таки сорвал. Под ним на дереве оказалась надпись, вырезанная детской рукой — кривые, неумелые буквы, которые время почти стёрло. Андрей прищурился, разбирая.
«МАМА НЕ УТОНУЛА. ОНА ЗДЕСЬ».
Он отшатнулся. В горле пересохло. Надпись была сделана с внутренней стороны — то есть тот, кто её резал, находился внутри судна в момент, когда «Аврора» уже шла ко дну.
Рука, вырезавшая эти слова, скорее всего, принадлежала ребёнку. Одному из тех двоих, что выжили.
Но почему он написал «она здесь»?
— Андрей Сергеич! — крикнул Павел издалека. — Я всё принёс!
Андрей сунул платье в карман куртки — зачем, сам не знал — и пошёл навстречу помощнику. Надпись он решил никому не показывать.
Часть вторая. Голоса
На следующий день прибыли остальные члены бригады.
Игорь Туманов оказался высоким, костистым мужчиной лет пятидесяти, с вечно прищуренными глазами и привычкой говорить в полголоса, словно боялся, что кто-то подслушивает. За спиной у него висела старая армейская сумка с инструментами, из которой торчало полотенце — Игорь страдал аллергией на пыль и постоянно вытирал лицо.
— Здорóво, Мороз, — сказал он, протягивая руку. — Давно не виделись.
— С ремонта баржи, — кивнул Андрей. — Ты там окна себе поставил?
— Поставил. Дом продал, переехал к дочери в область. — Игорь вытер лицо полотенцем, хотя пыли вокруг почти не было. — А ты всё на плаву?
— На плаву.
Анна Шульц приехала через час на стареньком «Москвиче», из которого доносилась музыка — какой-то джаз, тихий и меланхоличный. Она вышла из машины, и Андрей невольно залюбовался. Анне было тридцать пять, но выглядела она моложе: короткие тёмные волосы, высокие скулы, глаза цвета морской волны, которые, казалось, меняли оттенок в зависимости от освещения. На ней был грубый рабочий комбинезон, но даже в нём она сохраняла какую-то птичью, неуловимую грацию.
— Морозов, — она улыбнулась уголком рта. — Опять берёшься за безнадёжное?
— Безнадёжное — это когда клиент не платит, — ответил Андрей. — А этот платит.
— Ветров, да? Видела его в городе. Странный тип.
— Все мы странные, — вставил Павел, подходя. — Анна, поможете с поручнями? Там внутри всё в ржавчине, надо срезать до здорового металла.
— Покажу, что смогу, — она кивнула и направилась к судну, но на полпути остановилась. — А где вы будете спать?
— Там, — Андрей махнул в сторону мастерской. — Ветров оборудовал две комнаты в подсобке. Печка есть, раскладушки. Не люкс, но переночевать можно.
— А горячая вода?
— В ведре на плите.
Анна вздохнула, но ничего не сказала. Она привыкла к таким условиям — реставрация редко бывает комфортной.
Они вошли в «Аврору» вчетвером. Андрей вёл, освещая путь мощным налобным фонарём. Павел нёс ящик с инструментами. Игорь — сумку с химией для очистки дерева. Анна — аппарат для сварки и баллончик с преобразователем ржавчины.
— Боже, — выдохнула Анна, оглядываясь. — Она выглядит… живой.
— В каком смысле? — спросил Павел.
— Не знаю. — Анна провела рукой по стене. — Дерево тёплое. Хотя должно быть мёртвым после пятидесяти лет под водой.
— Тёплое? — Андрей нахмурился и дотронулся до обшивки. Она была комнатной температуры. Вчера она была ледяной. Сегодня — тёплой, почти горячей в некоторых местах. — Странно.
— Может, солнце прогрело, — предположил Игорь, но без убеждённости.
— Солнце в октябре? — Павел хмыкнул.
Они разошлись по зонам. Андрей с Игорем занялись носовой частью, где обшивка требовала срочной замены. Павел остался в салоне, выметая грязь и сор. Анна ушла в кормовую часть, где располагалось машинное отделение.
Первый час работали молча. Только стук молотков, скрежет стамесок, иногда — лязг металла. Запах сырости постепенно вытеснялся запахом свежей древесины и сварки.
— Андрей Сергеич, — голос Павла прозвучал глухо. — Идите сюда.
Андрей оставил Игоря с брусом и пошёл в салон. Павел стоял у третьего ряда кресел, с метлой в руке, и смотрел на пол.
— Вот, — он указал на доски.
На полу, на чистом от грязи участке, было что-то вроде рисунка. След. Маленький, детский след босой ноги. Влажный, будто кто-то только что прошёл по мокрому полу и оставил отпечаток. Но вокруг не было ни капли воды, кроме тех луж, что остались от реки.
— Ты видел, чтобы кто-то заходил? — спросил Андрей.
— Нет. Я с этой метлой только что вымел этот участок. Всё было сухо. Отвернулся на минуту — и вот.
Андрей присел на корточки. След был маленьким — примерно двадцать седьмой размер, детский. Пальцы ног чётко отпечатались, пятка — чуть глубже. И самое странное — след вёл к стене и исчезал прямо перед ней, будто нога, её оставившая, вошла в дерево.
— Сходи за Анной, — сказал Андрей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пусть посмотрит. Может, это химическая реакция.
Но когда Павел вернулся с Анной, следа уже не было. Пол высох, гладкий и чистый, без единого пятнышка.
— Мерещится тебе, парень, — сказал Игорь, подошедший следом. — Сырость, запахи. Бывает.
— Я видел! — вспылил Павел. — Чётко видел!
— Успокойся, — твёрдо сказал Андрей. — Работаем дальше. Если повторится — скажешь.
Павел хотел возразить, но сдержался. Он взял метлу и продолжил мести, но теперь то и дело оглядывался через плечо.
Анна задержалась в салоне. Она подошла к тому месту, где был след, и внимательно осмотрела доски.
— Морозов, — позвала она тихо. — Ты это видишь?
Андрей подошёл. На досках, там, где был след, теперь проступали буквы. Не вырезанные, не нарисованные — проступающие изнутри дерева, как будто кто-то писал из-под пола, выталкивая волокна наружу.
«ОНИ ЗДЕСЬ».
— Что за чертовщина? — выдохнул Андрей.
Анна достала телефон и сфотографировала надпись. Но когда она посмотрела на снимок, на нём было просто дерево — чистое, без единой буквы.
— Не снимается, — сказала она тихо.
— Может, мы все переутомились? — предположил Андрей, хотя сам в это не верил.
— Может, — согласилась Анна. Но в её голосе сомнения не было. Там, где звучит сомнение, всегда остаётся место страху. Анна не сомневалась — она боялась.
К вечеру они закончили. Ветер стих, и над рекой повис туман — густой, молочный, почти осязаемый. Он наползал с воды медленно, как живое существо, облизывая берег и заползая в мастерскую. Фонари, которые Ветров установил на территории, горели тускло, словно свету было трудно пробиться сквозь эту белую вату.
Они сидели в подсобке — маленькой комнатушке с облупившимися стенами, железной печкой-буржуйкой и длинным столом, на котором стояли алюминиевые миски с тушёнкой и гречкой. Павел разливал чай из закопчённого чайника. За окном — ни звука, только редкие капли с крыши.
— Что вы знаете об «Авроре»? — спросил Игорь, жуя хлеб.
— То, что в новостях писали, — пожал плечами Павел. — Шторм в августе шестьдесят пятого. Судно отчалило от причала в семь вечера, попало в грозу, перевернулось и затонуло за несколько минут. Спасатели прибыли через сорок минут, но было уже поздно.
— Не совсем, — сказал Андрей. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок — распечатку из городского архива, которую сделал перед началом работ. — Я порылся в старых газетах. Там много чего не дописали. Например, что судно перед выходом в рейс дважды отказывались запускать — двигатель барахлил. Но капитан настоял. Или что на борту было больше пассажиров, чем положено — почти девяносто человек, включая нелегалов, которые плыли без билетов.
— А двое выживших, — подхватила Анна. — Я читала. Девочка и мальчик. Их нашли на отмели в трёх километрах ниже по течению. Девочка была без сознания, мальчик — в истерике. Он всё время повторял одну фразу. Какую?
Андрей помолчал.
— «Она звала нас обратно».
За столом повисла тишина. Только печка потрескивала, да где-то далеко на реке ухнула выпь.
— Кто — она? — спросил Павел шёпотом.
— Неизвестно. Мальчик больше ничего не говорил. А когда пришёл в себя, вообще ничего не помнил. Девочка выросла, уехала в другой город, умерла пять лет назад от рака. Мальчик, говорят, спился и замёрз в подъезде в девяностых.
— Так и не рассказал? — спросил Игорь.
— Никому. — Андрей убрал распечатку. — Но есть ещё кое-что. В день гибели «Авроры» на реке были другие суда. Один баркас, два катера. Их опрашивали. Все показали одно и то же: шторм начался внезапно, небо почернело за минуту, волны поднялись метровые, хотя прогноз был ясный. И все они слышали крики. Не только с «Авроры» — отовсюду. С воздуха, с воды, из-под воды. Как будто кричала сама река.
За окном что-то стукнуло. Все обернулись.
— Ветка, — сказал Павел, но рука его, лежавшая на столе, дрожала.
— Ладно, — Андрей поднялся. — Спать. Завтра рано вставать.
Он вышел первым. Игорь — следом. Павел и Анна задержались.
— Анна, — сказал Павел, когда они остались вдвоём. — Вы верите в призраков?
— Я верю в то, что вижу, — ответила Анна, надевая куртку. — А сегодня я видела след босой ноги на полу и надпись, которая не фотографируется.
— И что вы думаете?
— Я думаю, что мы не одни на этом судне.
Она вышла. Павел остался сидеть, глядя на остывающую печку. Ему показалось, что кто-то дышит ему в ухо — тихо, с присвистом, будто у утопающего, когда лёгкие уже наполнились водой. Он резко обернулся — никого. Только на стене, на обоях с выцветшими цветами, чётко проступили буквы.
«ВЫЙДИ».
Павел сорвался с места и выбежал в ночь.
Часть третья. Тени
Второй день начался с мороси. Мелкий, колючий дождь висел в воздухе, как кисея, и, казалось, проникал сквозь одежду, не оставляя мокрых пятен, но пробирая до костей. Над рекой туман не рассеялся, а стал ещё гуще, и берег напротив исчез полностью — только серая муть, в которой иногда угадывались силуэты чаек, летящих низко над водой.
Павел выглядел плохо. Мешки под глазами, взгляд бегающий, пальцы постоянно сжимаются и разжимаются, будто перебирают чётки.
— Не спал? — спросил Андрей, наливая ему чай.
— Нет, — Павел не взял кружку. — Там… там что-то ходило по крыше. Ночью. Я слышал шаги. Медленные, тяжёлые. Туда-сюда. Туда-сюда. Я выглянул — никого. Шаги прекратились. Я лёг — снова начались.
— Может, кошка?
— Какая кошка в четырёх метрах от земли на железной крыше? — Павел посмотрел на Андрея почти с ненавистью. — И следы я видел вчера. И надпись. И ты их видел.
— Видел, — признал Андрей. — Но мы здесь за деньгами, а не за разгадкой тайн. Понял? Сделаем работу — уйдём.
— А если не уйдём? — Павел засмеялся — нервно, срывающимся голосом. — Если «Аврора» не захочет нас отпускать?
— Хватит, — рявкнул Андрей так, что Павел вздрогнул. — Взял себя в руки. Мы сегодня заканчиваем с носовой частью и начинаем переборки в салоне. Анна — двигатель. Игорь — химическая чистка. Всё, работаем.
Они вышли под дождь и направились к судну. «Аврора» лежала на стапелях всё так же, на боку, но Андрею показалось, что её положение слегка изменилось — будто она чуть-чуть приподнялась, пытаясь перевернуться на киль. Он списал это на осадку грунта под салазками.
Внутри было темнее, чем вчера. Фонари почему-то работали хуже — свет падал узким, дрожащим лучом, по краям которого танцевали тени. На стенах выступила испарина — мелкие капли воды, которые не скатывались, а висели неподвижно, как чьи-то глаза.
Анна первой заметила, что в машинном отделении что-то не так. Она спустилась в кормовой отсек, где стоял двигатель — чудовищных размеров дизель, весь покрытый ржавчиной и слоем ила, который превратился в камень. И двигатель работал.
Слабо, глухо, с перебоями, но работал. Поршни двигались, масло циркулировало, из выхлопной трубы шёл едва заметный дымок.
— Морозов! — крикнула Анна, не подходя ближе. — Иди сюда!
Андрей спустился, с трудом протиснувшись в узкий проход. Увидел двигатель и замер.
— Этого не может быть, — сказал он. — Дизель пятьдесят лет под водой. Он должен быть мёртвым куском металла.
— Он не мёртвый, — ответила Анна. Её голос был спокоен — слишком спокоен. — Он… ждёт.
— Чего?
— Не знаю.
Андрей подошёл к двигателю, протянул руку к блоку цилиндров. Металл был горячим. Не тёплым — горячим, как будто дизель работал на полную мощность всего час назад.
— Глуши, — сказал он Анне. — Есть тут что-то вроде аварийного отключения?
— Там, где обычно, — Анна указала на рычаг у стены. — Но я боюсь трогать.
— Дай я.
Андрей схватил рычаг и дёрнул. Двигатель чихнул, выбросил клуб чёрного дыма и затих. Но тишина, наступившая после, была даже страшнее, чем звук работающего мотора. В ней слышалось что-то ещё — дыхание. Множество дыханий. Как будто в машинном отделении, кроме них двоих, находилось ещё человек десять, и все они затаили дыхание, когда двигатель заглох.
— Надо уходить, — сказала Анна. — Прямо сейчас.
— Нельзя, — Андрей покачал головой. — Мы должны выяснить, почему он запустился. Это может быть короткое замыкание, блуждающие токи, что угодно.
— Это не электрика, Морозов. Ты же умный человек. Ты видишь, что здесь происходит. Судно не просто подняли со дна — оно само захотело подняться.
— Бред.
— Тогда объясни мне следы. Надписи. Дыхание. Двигатель, который работает без топлива пятьдесят лет.
Андрей не ответил. Он развернулся и пошёл в салон, где Павел и Игорь уже начали разбирать переборки.
Но в салоне было ещё хуже.
Кресла стояли ровными рядами. Все. Хотя ещё вчера половина из них была разрушена, разбита, вывернута из креплений. Сейчас они стояли на своих местах, целые и почти новые — только бархат был чёрным от времени, а деревянные подлокотники покрыты паутиной трещин. Но они стояли. И в них сидели люди.
Тени. Силуэты без лиц, без одежды, без каких-либо деталей — просто сгустки тьмы в форме человеческих тел, которые смотрели в сторону капитанской рубки. Их было много — десятки. Они заполняли салон от начала и до конца, и каждый из них был повёрнут к рубке, как будто ждал команды.
— Павел, — позвал Андрей.
Павел стоял посреди салона, выронив инструменты. Его трясло.
— Они не уходят, — прошептал он. — Я начал разбирать кресла — они появляются. Я снял одну переборку — их стало больше. Я оглянулся — и все они смотрят на меня.
— Игорь где?
— Не знаю. Он пошёл в кормовую часть. Не вернулся.
Андрей выругался и бросился к корме. Анна всё ещё была у двигателя, но Игоря не было.
— Туманов! — крикнул Андрей. — Игорь!
Тишина. Только капли воды с потолка падали в лужи — кап, кап, кап.
— Он вышел? — спросила Анна.
— Не видел.
Они обыскали кормовую часть — пусто. Заглянули в технические отсеки — пусто. Поднялись на верхнюю палубу — пусто. Игорь исчез.
— Может, в мастерскую пошёл? — предположила Анна.
Андрей выскочил из судна. Дождь усилился, туман стал почти непроглядным. Он добежал до мастерской, распахнул дверь.
Игорь сидел на корточках в углу, обхватив голову руками. Его трясло крупной дрожью, лицо было белым, как бумага, а изо рта шёл пар — хотя в помещении было не холодно.
— Игорь! Что с тобой?
Игорь поднял голову. Глаза у него были мутные, невидящие, зрачки расширены до предела.
— Она мне показала, — сказал он голосом, который не был его собственным — ниже, старше, с хрипотцой. — Она показала мне ту ночь. Воду. Темноту. Крики. Дети тонули, Морозов. Я видел их лица. Я видел, как мать держит младенца над головой, пока вода не накрыла их обоих. Я видел, как капитан стоял у штурвала и молился, а руль уже не слушался. Я видел, как гас свет, и как в темноте кто-то пел.
— Кто пел?
— Она. — Игорь сглотнул. — Женщина в белом платье. Она стояла на носу и пела. И когда она пела, вода поднималась. И люди не кричали — они засыпали. Она пела колыбельную.
Игорь замолчал. Андрей помог ему подняться. Ноги у Игоря подкашивались, но он удержался.
— Уходим отсюда, — сказал Андрей. — Все. Сейчас же.
Он вышел из мастерской и замер.
Над рекой, прямо в центре тумана, горел свет. Жёлтый, тёплый, мерцающий — как свет в окнах дома, который видишь издалека в зимнюю ночь. Но никакого дома на реке быть не могло.
— Это «Аврора», — сказала Анна, подошедшая сзади. — Её огни. Перед штормом.
— Что?
— В тот вечер на «Авроре» включили все огни. Праздничные. Потому что рейс был последним перед закрытием навигации. Пассажиры танцевали, играла музыка. А потом погасло всё.
Огонь в тумане мигнул — и исчез.
— Мы уезжаем, — твёрдо сказал Андрей. — Павел, заводи машину. Анна, собирай инструменты. Игорь, не стой столбом.
— Машина? — Павел посмотрел на него с тоской. — Андрей Сергеич, дорога перекрыта. Ветров приехал, пока мы работали. Поставил шлагбаум, охрану. Сказал, что никто не уйдёт, пока реставрация не закончена.
— Что значит — никто не уйдёт? Он не имеет права удерживать нас силой.
— Имеет, — раздался голос сбоку.
Из тумана вышел Николай Петрович Ветров. Он был без куртки, в одной рубашке, и выглядел так, будто не спал несколько суток — глаза красные, щёки запали, на губах засохшая слюна. Но улыбался он по-прежнему — той самой улыбкой, которая не касается глаз.
— Контракт, господа. Вы подписали его. В пункте тринадцать — «нерасторжимость обязательств до полного выполнения работ». Штрафные санкции — полная стоимость заказа, умноженная на три. То есть, если вы уйдёте сейчас, вы будете должны мне двенадцать миллионов каждый.
— Это незаконно, — сказала Анна.
— Спорный вопрос. — Ветров достал сигарету, закурил, выпустил дым в туман. — У меня хорошие адвокаты. А у вас? У вас есть деньги на адвокатов?
— Ты понимаешь, что здесь происходит? — Андрей шагнул к нему. — На судне нечисто. Мы видели тени, двигатель сам запустился, Игоря в транс ввело. Это опасно.
— Опасно? — Ветров рассмеялся. — Вы работаете на реставрации судна, которое пятьдесят лет пролежало на дне. Конечно, оно странное. Старая древесина выделяет газы. Плесень влияет на психику. Это не мистика, это химия.
— А двигатель? — крикнул Павел. — Двигатель без топлива работал!
— Тебе показалось, мальчик. Переутомление.
— Мне не показалось!
— Хватит, — Ветров погасил сигарету о ладонь — без боли, без удивления, как будто делал это каждый день. — Завтра в семь утра — начало работ. Я лично прослежу. А сейчас — спать. Всем.
Он развернулся и ушёл в туман. Через минуту его силуэт растаял окончательно.
— Псих, — выдохнула Анна. — Он псих.
— Он одержим, — поправил Игорь, который всё ещё не мог стоять прямо. — Не «Аврора», не тени. Он. Я видел в его глазах ту же самую женщину. Она в нём.
— Прекрати! — рявкнул Андрей. — Никакой женщины нет. Есть старая посудина, плохой воздух и слишком богатый клиент. Завтра будем работать быстрее. Через три дня закончим носовую часть и салон, останется только покраска. И уйдём.
Никто ему не ответил.
Часть четвёртая. Роковая ночь
Они не спали в ту ночь.
Павел сидел у окна в подсобке и смотрел на «Аврору», которая теперь слабо светилась изнутри — не электрическим светом, а каким-то фосфоресцирующим, зеленоватым, как гнилушка. Игорь лежал на раскладушке, но не закрывал глаз — белки светились в темноте, и он всё время шевелил губами, будто разговаривал с кем-то невидимым. Анна и Андрей сидели за столом, пили остывший чай и молчали.
— Расскажи про девочку, — сказала Анна в какой-то момент. — Которая выжила.
— Что рассказать? — Андрей пожал плечами. — Её звали Лена Петрова. Было ей восемь лет. Она плыла с матерью и младшим братом. Мать погибла, брат погиб. Лену нашли на отмели. Она бредила, говорила на непонятном языке. Через три дня пришла в себя. Ничего не помнила.
— Но её же обследовали потом? Психологи, психиатры?
— Да. Один врач оставил записи. Я их нашёл в архиве. Там было написано, что девочка рисовала одно и то же — корабль на волнах и женщину в белом платье. И подпись под рисунком: «Она обещала, что мы вернёмся».
— Кто — мы?
— Все. Все, кто утонул.
За окном что-то заскрежетало. Громко, металлически — так мог скрежетать только корпус судна, когда его стаскивают со стапелей.
Андрей вскочил, выглянул в окно.
«Аврора» стояла на стапелях. Ничего не изменилось.
Но через минуту раздался звук двигателя. Дизель «Авроры» зарокотал на полную мощность — гулко, уверенно, как будто судно готовилось к отплытию.
— Она же без топлива, — прошептал Павел. — Как она работает?
— Выходим, — скомандовал Андрей, хватая фонарь. — Все за мной.
Они выбежали на улицу. Туман рассеялся — резко, внезапно, как будто кто-то сдул занавеску. Над рекой висела луна — полная, жёлтая, неправдоподобно большая. Река была чёрной, маслянистой, без единого блика. И «Аврора» стояла на воде.
Стапели были пусты. Салазки — тоже. Судно каким-то чудом переместилось на сорок метров от берега и теперь покачивалось на волнах, полностью готовое к отплытию. Его борта, ещё вчера чёрные от плесени, теперь сверкали свежей краской. Иллюминаторы горели жёлтым светом. На палубе, у поручней, стояли люди. Тени. Силуэты в платьях и костюмах, которые шевелились, разговаривали, смеялись.
— Это галлюцинация, — сказала Анна, но в голосе не было убеждённости.
— Нет, — ответил Игорь. Он стоял чуть поодаль, полностью очнувшийся, но с совершенно спокойным лицом. — Это не галлюцинация. Это «Аврора» такой, какой она была. В ту ночь.
— Откуда ты знаешь?
— Она мне показала.
Из дверей мастерской вышел Ветров. Он был в чём-то старомодном — белом костюме, какие носили в шестидесятых, с галстуком-бабочкой. Волосы зализаны назад, на лице — улыбка. Жуткая, широкая, до ушей.
— Господа, — сказал он, раскланиваясь. — Прошу на борт. Последний рейс «Авроры» отправляется через десять минут.
— Ты в своём уме? — Андрей шагнул к нему, схватил за плечо. — Ты понимаешь, что делаешь?
— Понимаю, — мягко ответил Ветров. — Я исполняю обещание.
— Чьё?
— Её.
Он повёл рукой в сторону «Авроры». На носу судна, там, где Андрей нашёл детское платье и надпись, теперь стояла женщина. Молодая, очень красивая, в длинном белом платье с кружевом. Волосы — чёрные, прямые, до пояса. Глаза — огромные, тёмные, без белков. Она улыбалась. И в этой улыбке было всё — и нежность, и жестокость, и вечность.
— Иди ко мне, — позвала она. Голос был тихим, но слышался отовсюду — из воздуха, из земли, из воды, из самих тел людей. — Иди ко мне, я ждала вас так долго.
Павел сделал шаг вперёд. Анна схватила его за руку, но он отдёрнул — с силой, которой от него не ожидали.
— Павел, стой! — крикнула она.
— Она позвала, — ответил Павел. Его глаза остекленели. — Я слышу её. Она поёт. Ты слышишь? Колыбельную. Мама мне такую пела.
Он пошёл к воде. Не к судну — прямо в воду, по колено, по пояс, по грудь. И когда вода сомкнулась над его головой, на поверхности остался только круг — и через секунду его не стало.
— Павел! — Андрей бросился к реке, но Игорь перехватил его.
— Не надо, — сказал Игорь. — Он уже не здесь. Никто из нас не здесь.
Женщина на носу «Авроры» повернула голову и посмотрела на Андрея. И он узнал её. Не потому, что видел раньше — потому, что она была в каждом его кошмаре, в каждой тревожной мысли, в каждом шорохе за спиной. Она была всегда. Просто он не знал этого.
— Ты тоже придёшь, — сказала она. — Не сегодня. Не завтра. Но ты придёшь. Вы все придёте. «Аврора» ждёт.
Судно начало отходить от берега. Медленно, плавно, как во сне. Огни гасли один за другим. Музыка, которая играла на палубе, затихала. Фигуры исчезали — не сразу, а постепенно, превращаясь сначала в тени, потом в дымку, потом в ничто.
И в последний момент, когда «Аврора» скрылась за поворотом реки, Андрей услышал смех. Детский, звонкий, счастливый — такой смех, который бывает только у тех, кто ни разу в жизни не испытывал страха.
Ветров стоял на берегу, мокрый до нитки. Он пришёл в себя, когда «Аврора» исчезла, и теперь смотрел на свои руки с недоумением, как будто впервые их видел.
— Где… где мой корабль? — спросил он. — Где «Аврора»?
— Ушла, — ответил Андрей. — Туда, откуда пришла.
— Но как же… контракт… деньги…
— Нанимайте ныряльщиков, — сказал Андрей, отворачиваясь. — Может, найдёте её на дне.
Эпилог. Призрак
Через месяц Андрей Морозов стоял на набережной в том же самом месте. Было утро, морозное, солнечное, река замерзала — по краям уже встал лёд, и только в середине оставалась тёмная полынья. Чайки не летали. Было тихо.
Он смотрел на воду и ждал. Сам не знал — чего. Может быть, силуэта. Может быть, огней. Может быть, Павла, который выйдет из воды, отряхнётся и скажет: «Ну и дурацкая же у вас шутка, Андрей Сергеич».
Никто не вышел.
Андрей достал из кармана детское платье — то самое, кружевное, с ромашками. Выстирал его, теперь оно снова было белым — слишком белым для вещи, пролежавшей пятьдесят лет под водой. Он развернул платье и увидел на подоле имя, вышитое маленькими неровными буквами.
«Лена».
Та самая девочка. Та, что выжила. Та, что рисовала корабль и женщину в белом.
Она носила это платье в тот вечер. И когда её мать закрыла её собой от воды, она держалась за это платье, как за единственную надежду. А когда вода сомкнулась над головой матери, платье вырвалось и уплыло — прибилось к кнехту, где его и нашли через полвека.
Андрей подошёл к полынье и опустил платье в воду. Оно намокло мгновенно, потемнело и начало тонуть. Но на секунду, на одно короткое мгновение, ему показалось, что под водой кто-то поймал его — чья-то рука, маленькая, детская, протянулась из глубины и взяла платье бережно, как самую дорогую вещь в мире.
— Прощай, — сказал Андрей.
И в ответ — только плеск воды да крик чайки где-то далеко-далеко, за лесом, где река делает поворот.
В тот вечер он сел в поезд и уехал в другой город. Бросил реставрацию, бросил реку, бросил всё, что напоминало ему о воде. Устроился работать в мебельный цех — сухое, тёплое помещение без иллюминаторов и без сквозняков. Спал с включённым светом.
Но каждую ночь, ровно в три часа, он просыпался от того, что кто-то поёт колыбельную. Тихий, красивый голос лился откуда-то из-под подушки, из стены, из вентиляции. И Андрей закрывал глаза и не открывал их, пока не начинало светать.
Потому что боялся увидеть на потолке тень.
Тень женщины в белом платье.
Которая улыбается.
Которая ждёт.
Призрак речного трамвая.
Пять лет спустя «Аврору» снова подняли со дна. Новый заказчик, новый реставратор, новая команда. Судно стояло в доке, и рабочие вскрыли обшивку, чтобы заменить прогнившие шпангоуты.
Внутри, в одном из кресел, нашли скелет. Маленький, детский. Рядом — обрывок кружевного платья с вышитыми ромашками.
Экспертиза показала: кости принадлежат девочке восьми лет. Погибла пятьдесят лет назад, в ту самую ночь.
Но Лена Петрова, согласно архивным документам, была найдена живой. Она выросла, переехала, умерла от рака в две тысячи десятом году. У неё были паспорт, свидетельство о рождении, дети и внуки.
Как её скелет оказался на «Авроре» — никто не объяснил.
Репортёры брали интервью у вдовы, у дочери, у соседей. Все в один голос твердили: Лена Петрова прожила долгую жизнь. В прошлом году её похоронили на городском кладбище, могила есть, памятник стоит.
Но тогда — чьи кости нашли на «Авроре»?
Ответа никто не получил.
Андрей Морозов прочитал эту новость в газете, сидя в своей мастерской. Отложил газету, подошёл к окну. За окном шёл дождь, и в стёклах отражался свет фонаря.
Ему показалось, что в отражении, прямо за его спиной, стоит девочка в белом платье. Смотрит на него серьёзно и спрашивает:
— Ты меня помнишь?
Андрей не обернулся.
Он просто сказал:
— Помню.
И закрыл глаза.
А когда открыл — за окном уже была ночь, и дождь кончился, и на мокром асфальте горели жёлтые блики, похожие на огни речного трамвая, который идёт в последний рейс.
Навсегда.
Конец.
