Призрак деда Ивана Ориджинал 2010 года. Школьницы Таня и Надя встретили умершего соседа, который шутил, как живой. Теперь им предстоит раскрыть тайну старинного проклятия, что уже сто лет терзает их семьи.
Зависть — это тень, которая убивает свет даже после смерти.
Пролог. Духота и предчувствие
Июль 2010 года в Оренбуржье выдался на редкость сухим и знойным. Небо выцвело до белесого, солнце висело над степью как раскалённая монета, и даже привычный ветер, что всегда гулял между частными домами, затих, словно испугавшись собственной тени. Трава на обочинах пожелтела и хрустела под ногами, а воздух был настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом.
В такой день Татьяна сидела в своей комнате, обмахиваясь старым веером, который когда-то принадлежал её прабабке. Вентилятор на столе гнал горячий воздух, не принося прохлады, только шевелил пыльные занавески. За окном — ни звука, только стрекот цикад, заливающий окрестности.
— Таня, — донеслось из кухни. — Иди чай пить, только недолго. Потом сядешь за физику.
Это была бабушка. Евдокия Степановна, женщина с железным характером и седым пучком, который никогда не выбивался из строгой причёски. Она воспитала Таню одна, после того как родители уехали в город и пропали из виду, а потому считала своим долгом сделать внучку самой умной, самой дисциплинированной и самой успешной. Физика, математика, русский — всё должно быть на «отлично». Телевизор — только по воскресеньям, и то если уроки сделаны.
Таня вздохнула, отложила веер и побрела на кухню. Там, за столом, уже сидела Надя — её лучшая подруга, вечно растрёпанная, вечно смеющаяся, с веснушками на носу и огромными серыми глазами. Надя была полной противоположностью Тани — бедовой, неорганизованной, но такой живой, что даже строгая Евдокия Степановна иногда улыбалась, глядя на неё.
— О, явилась! — воскликнула Надя, жуя пирожок с вишней. — А я уже думала, ты заснула над учебником.
— Не дождёшься, — усмехнулась Таня. — Бабушка, можно мы выйдем вечером? На улице хоть немного спадет жара.
Евдокия Степановна налила чай, поджав губы.
— Выходите. Только дотемна. И не смейте шляться по чужим огородам. Соседи сегодня все попрятались, не дай бог увидит кто — наговорят.
— Ба, мы только до колонки, — заверила Таня. — Воды попьём.
— Воды дома полно, — отрезала бабушка, но махнула рукой, отпуская. — Ладно. Иди уже. Только Надю домой проводи.
Надя фыркнула:
— Евдокия Степановна, я сама дойду, я не маленькая!
— Знаю, что не маленькая, — проворчала старушка. — Потому и волнуюсь. В такую жару всякое бывает.
Подруги переглянулись и, допив чай, выскользнули на улицу.
Глава 1. Встреча у колонки
Двор Таниного дома был огорожен высоким забором из профнастила, за которым начиналась тихая улочка частного сектора. Дома здесь стояли плотно, каждый со своим палисадником, старой яблоней или кустом сирени. Вдоль дороги тянулись деревянные столбы с натянутыми проводами, а в конце улицы, у перекрёстка, была старая колонка с водой, которую до сих пор использовали, когда напор в трубах падал.
Подруги вышли, и жара окутала их, как влажное одеяло. Надя тут же скинула лёгкую кофточку, оставшись в майке.
— Тань, ну какая физика в такую погоду? — простонала она. — Давай лучше завтра к нам? Мама новый фильм скачала, ужастик, говорят, страшный до жути.
— Бабушка не разрешит, — пожала плечами Таня. — Она сказала: пока не разберу тригонометрию, никаких фильмов.
— Ой, да она же не узнает!
— Узнает. Она всё знает, — усмехнулась Таня.
Они дошли до колонки. Надя нажала на рычаг, и из носика полилась прозрачная, ледяная вода, пахнущая железом. Девочки напились, облили лица и присели на скамейку, стоявшую в тени старого тополя.
В этот момент сзади послышались шаги. Шаркающие, неторопливые. И знакомый хрипловатый голос:
— Вот вы где? А я думаю, кто это колонку открыл. Девчонки! С праздничком вас, с Петровым днём!
Таня и Надя обернулись. Прямо за их спинами стоял Иван Макарович — их сосед, весёлый семидесятилетний старик, который всегда носил мятый картуз и клетчатую рубашку. Он слегка покачивался, и от него пахло самогонкой, но лицо его было добрым, глаза — голубыми и чистыми, как у ребёнка.
— Дед Иван! — обрадовалась Надя. — Вы что же, с самого утра гуляете?
— Гуляю, — Иван Макарович подмигнул. — День праздничный, вот и решил пройтись, людей посмотреть, себя показать. А вы тут воду пьёте? Правильно, в жару пить надо много. Только не воду, а квасок! Я сейчас схожу, принесу. У меня в погребе стоит, холодный.
— Не надо, Иван Макарович, — замахала руками Таня. — Мы скоро домой. Бабушка ждёт.
— А, Евдокия Степановна! Кланяйся ей от меня. Скажи, пусть не серчает, что я к вам без приглашения. Я нынче весёлый, а она строгая. Но я её уважаю. Сильная женщина, ох сильная! — старик рассмеялся, и его смех прозвучал как звон колокольчика.
— Дед Иван, а почему вы без картуза? — спросила Надя. — Вы же никогда без него не выходите.
Иван Макарович провёл рукой по лысой голове и ухмыльнулся.
— А я его потерял, — сказал он. — Где-то на дороге. Ну да ладно, найдётся. Пойду, дойду и гляну! — он снова рассмеялся своей любимой фразой, от которой подруги всегда прыскали со смеху.
Он помахал им рукой и побрёл дальше по улице, слегка пошатываясь, напевая что-то себе под нос. Девочки переглянулись.
— Добрый он, — сказала Надя. — Хорошо, что есть такие соседи.
— Ага, — кивнула Таня. — Никогда ни с кем не ссорится, всегда поможет.
Они ещё посидели немного и разошлись по домам.
Но на следующее утро всё перевернулось.
Глава 2. Звонок, изменивший всё
Таню разбудил телефонный звонок. Старый чёрный аппарат на тумбочке зазвонил пронзительно, вырывая из сна. Она схватила трубку, ещё не успев открыть глаза.
— Алло?
— Таня! — голос Нади был взволнован и срывался на шёпот. — Таня, слушай! Ты знаешь, что с дедом Иваном?
— Что? — Таня приподнялась на локте. — Он же вчера нас с тобой на улице встретил. Всё шутил, смеялся.
— Тань, — Надя почти плакала. — Мне мама только что сказала. Его похоронили ещё неделю назад! В прошлую пятницу! Он умер от сердечного приступа! Его из больницы сразу повезли в морг, а хоронили без прощания, потому что жара.
Таня замерла. Телефонная трубка вдруг стала тяжёлой, словно из свинца.
— Как… как неделю назад? — переспросила она. — Мы же его вчера видели. Мы с ним говорили.
— Я тоже! — закричала Надя. — Я не знаю, что это было! Может, нам показалось? Может, жара ударила в голову?
Но Таня знала, что не показалось. Она помнила каждую морщинку на лице Ивана Макаровича, его запах, его смех. Она помнила, как он сказал «пойду, дойду и гляну». Этот голос не мог быть плодом воображения.
— Надя, — сказала она твёрдо. — Мы сейчас встретимся у колонки. Идёт?
— Идёт, — выдохнула подруга.
Через пятнадцать минут они стояли у той самой колонки, но теперь солнце не казалось ласковым. Оно было беспощадным, белым, и даже тень тополя не давала прохлады. Они смотрели друг на друга, и в глазах каждой был страх.
— Это был он, — прошептала Надя. — Я чувствовала его руку, когда он хлопнул меня по плечу. Это не могло быть видением.
— Но он мёртв, — ответила Таня. — Его похоронили. Как он мог быть здесь?
Они помолчали. Где-то вдалеке залаяла собака, и эхо разнеслось по пустым улицам.
— Нужно что-то делать, — решила Таня. — Мы должны узнать правду. Может, у его семьи есть что-то, что объяснит это.
— Его дом стоит закрытый, — сказала Надя. — Никто туда не заходит. Родственники ждут, когда жара спадет, чтобы вещи разобрать.
— Мы можем пробраться, — тихо сказала Таня. — Через калитку.
Надя побледнела, но кивнула.
— Только днём, — попросила она. — Я боюсь ночью.
Глава 3. Дом за красным забором
Дом Ивана Макаровича стоял через три дома от Таниного, за высоким красным забором, увитым диким виноградом. Калитка была закрыта на висячий замок, но забор в одном месте покосился, и через щель можно было пролезть.
Подруги сделали это, когда солнце стояло в зените и на улице не было ни души. Двор зарос сорняками, старый колодец был забит досками, а на крыльце лежал перевёрнутый таз — видимо, последний раз его выносили перед смертью.
Дом был деревянным, с резными наличниками, почерневшими от времени. Окна занавешены выцветшими гардинами. Таня толкнула дверь — она оказалась незапертой.
Внутри пахло сыростью, пылью и лекарствами. В прихожей висело зеркало в дубовой раме, и Таня на миг увидела в нём отражение, но не своё, а чьё-то смутное, похожее на фигуру в клетчатой рубашке. Она отшатнулась, но когда посмотрела снова — там была только она.
— Таня, — прошептала Надя. — Мне страшно.
— Держись за меня, — сказала Таня, хотя её собственное сердце колотилось как бешеное.
Они прошли в комнату. Там был старый диван, стол, на стене — фотографии. Много чёрно-белых снимков. Молодая женщина с косой, мужчина в военной форме, девочка с бантами. И в самом центре — портрет Ивана Макаровича с женой. Женщина была красивой, с тонкими чертами лица и печальными глазами.
На столе лежала старая тетрадь, раскрытая на середине. Таня подошла ближе. Это был дневник, и почерк был женским, аккуратным.
«Дорогой дневник, 15 мая 1985 года. Сегодня ко мне приходила соседка, Евдокия. Она принесла травы для настоя, но я заметила, как она смотрела на Ивана. Её взгляд был странным, жадным. Мне стало не по себе. Я знаю, что она знахарка, но я не хочу, чтобы она вмешивалась в нашу семью.»
Таня замерла. Евдокия? Так звали её бабушку. Неужели бабушка была знахаркой?
— Надя, смотри, — она указала на текст.
Надя прочитала и широко раскрыла глаза.
— Это же твоя бабушка! — воскликнула она. — Она знала жену Ивана Макаровича?
«20 мая 1985 года. Сегодня я нашла под порогом пучок полыни, перевязанный чёрной ниткой. Это плохой знак. Я чувствую, что кто-то желает нам зла. Иван смеётся, говорит, что это ветер принёс. Но я знаю: это порча. Я боюсь за свою дочь, за свою жизнь.»
Таня перевернула страницу. Дневник был исписан до самого конца, а последние записи были сделаны дрожащей рукой, почти неразборчиво.
«12 июня 1985 года. Моя дочь Люба заболела. Врачи говорят, анемия, но я знаю, что это проклятие. Я видела Евдокию у калитки, она шептала что-то, глядя на наш дом. Я хочу уехать, но Иван не верит мне. Он говорит, что я выдумываю. Господи, спаси нас.»
Через две страницы — запись, сделанная другой рукой, мужской, размашистой.
«Это я, Иван. Моя жена Клава умерла. Ушла тихо, во сне. Врач сказал, сердце. Но я видел, что она боялась. Она постоянно говорила о порче. А теперь и дочь моя умирает. Что я сделал не так?»
Таня закрыла тетрадь. Внутри всё холодело. Бабушка. Её бабушка, которую она считала строгой, но справедливой, возможно, была виновна в смерти двух женщин и в том, что дух Ивана Макаровича не может найти покой.
— Надя, — сказала она, и голос её дрогнул. — Нам нужно поговорить с моей бабушкой.
Глава 4. Признание
Они вышли из дома Ивана Макаровича, тихо прикрыв дверь. Солнце стояло высоко, но воздух казался ледяным.
Дома Евдокия Степановна сидела в кресле с книгой в руках. Увидев внучку и её подругу, она подняла брови.
— Таня, ты где была? Я везде тебя искала.
— Бабушка, — Таня подошла прямо к ней. — Мы были в доме Ивана Макаровича. И мы нашли дневник Клавдии.
Евдокия Степановна побледнела. Книга выпала из её рук.
— Зачем вы туда ходили? — спросила она тихо.
— Бабушка, мы видели его прошлой ночью, — сказала Таня. — Ивана Макаровича. Он разговаривал с нами. Но он умер неделю назад. Что это?
Старушка долго молчала. Затем медленно поднялась, подошла к окну и заговорила, глядя в пустоту:
— Я любила его, — сказала она. — С юности. Мы выросли в одном дворе. Но он выбрал Клавдию. Она была красивее, мягче. Я тогда была гордой и злой. Я думала, что если не могу быть с ним, то и он не будет счастлив. Я пошла к одной бабке в степь, она научила меня делать порчу. Я думала, что это всего лишь маленькая обида. Что она отступит, когда я выйду замуж. Но я не вышла. Я осталась одна, и моя злоба росла. Я навела порчу на Клавдию. И на их дочь. Они заболели и умерли. Я не хотела этого! — она разрыдалась. — Я не знала, что это будет так страшно. Иван остался один. И я, когда увидела его страдания, хотела всё вернуть, но было поздно. Порча уже въелась в их кровь.
Таня стояла, чувствуя, как мир рушится. Её бабушка, которую она боготворила, была убийцей.
— И теперь его дух не может уйти, — сказала Надя. — Он пришёл к нам, потому что мы последние, кто его видел живым. Он ищет покоя.
— Как снять порчу? — спросила Таня, глядя на бабушку.
Евдокия Степановна вытерла слёзы и посмотрела на внучку.
— Нужно искреннее прощение, — сказала она. — Я должна признаться вслух, перед его духом. Попросить прощения у него и у его семьи. И ты, Таня, должна простить меня.
Таня молчала. Ей было больно, обидно и стыдно. Но она знала, что это единственный выход.
— Мы сделаем это сегодня вечером, — сказала она. — У колонки. Там мы его видели.
Глава 5. Ритуал прощения
В десять часов вечера, когда жара спала и степь окуталась лиловой мглой, они вышли на улицу. Евдокия Степановна была без платка, с распущенными седыми волосами. Она держала в руках старую икону и пучок свечей.
У колонки было пусто. Ветер чуть колыхал листья тополя. Надя держала Таню за руку, боязливо оглядываясь.
— Иван Макарович! — крикнула Евдокия в темноту. — Иван, прости меня! Я согрешила перед тобой и перед твоей семьёй! Это я навела порчу на Клавдию и на Любу! Я была глупой и злой! Прости!
Голос её эхом разнёсся по пустой улице. Тишина. Затем из-за угла дома показалась фигура. Старый мужчина в клетчатой рубашке, без картуза. Он шёл неторопливо, улыбаясь.
— А я гляжу, кто это меня зовёт, — сказал он, подходя. — Евдокия Степановна, вы что же, плачете?
Старушка упала на колени.
— Иван, я убила твою семью. Прости меня!
Он остановился, посмотрел на неё, и в его глазах не было злобы. Только грусть.
— Эх, Дуня, — сказал он тихо. — Я знал. Я всегда знал. Но прощать тебя я не мог, потому что ты не призналась. А теперь… ты призналась, и я вижу, что тебе больно. Значит, ты изменилась.
Он шагнул к ней и положил руку на голову.
— Прощаю, — сказал он. — И пусть Господь простит тебя. Иди с миром. Я ухожу теперь.
Фигура его начала таять, становиться прозрачной, как утренний туман. Он улыбнулся последний раз девочкам, кивнул и исчез, оставив лишь тихий звук — «Пойду, дойду и гляну…».
Таня и Надя стояли, не дыша. Евдокия Степановна рыдала, прижимая икону к груди.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что дал мне шанс.
Эпилог. Покой
Прошла неделя. Жара спала, начались дожди. Иван Макарович был похоронен как положено, его дом был продан, а память о нём осталась в сердцах соседей.
Таня много разговаривала с бабушкой. Теперь она понимала, что даже у самых строгих людей есть своя боль, свои ошибки. И прощение — это единственное, что может исцелить раны, даже вековой давности.
Надя, как всегда, приходила к Тане, они сидели на кухне, пили чай с пирожками, и иногда, вспоминая деда Ивана, улыбались.
— А помнишь, как он говорил: «Пойду, дойду и гляну»? — смеялась Надя.
— Помню, — отвечала Таня. — Теперь он, наверное, глядит на нас с неба.
Они замолкали. За окном шуршал дождь, и в этом шуме слышался мягкий, добрый смех старого соседа.
