Глава 1, в которой горизонт пахнет железом
В конце марта северный склон Лысой горы не тает, а гниёт. Снег здесь не белый, а цвета заварки, с чёрными прожилками прелой листвы. Деревня Овражное стоит на семи ветрах, но главный ветер здесь — тот, что тянет с болот за старым кладбищем. Он несёт запах ржавчины и мокрого войлока.
Пётр Овсянников, местный ветеринар, которого все звали просто Вешний за привычку надевать зелёный бушлат в любую погоду, стоял на крыльце заброшенной фермы и смотрел, как солнце режет низкий лес. Его тень легла на землю криво, словно нож, которым зарезали кабана. Ему было тридцать девять. Он был Овном. И он это знал, потому что бывшая жена каждое полнолуние присылала открытку с овечьей мордой и подписью: «Ты всегда лезешь на рожон».
Сегодня он полез.
— Не ходи туда, Вешний, — сказал сосед Спиридон, старик с лицом, похожим на сушёный гриб. Он сидел на перевёрнутой бетонной трубе и чистил нож о каблук сапога. — Гороскоп слышал? У тебя, у баранов, нынче Марс в Рыбах. Не твоя стихия. Утонешь.
Пётр засмеялся. Смех вышел каркающим, сухим.
— Спиридоша, ты бы лучше поменьше бабьих журналов читал. Мой знак — Овен. Я должен быть первым везде. Даже в дерьме.
Спиридон поднял тяжёлые веки. Глаза у него были белые, с красным рубцом на радужке — дефект после удара копытом.
— Первый баран всегда идёт к ножу. Не слышал такую примету?
Пётр сплюнул и шагнул в овраг.
Глава 2, где земля говорит горлом
Овраг назывался Кривым Горлом. Раньше, в семидесятых, здесь пустили ручей в бетонное русло, но бетон прорвало, и теперь вместо ручья был длинный влажный разрез в земле, похожий на старую рану. По дну торчали арматурины, изогнутые, как рёбра вывернутого скелета. Пётр спускался медленно, придерживаясь за кусты крушины. На дне оврага уже не пахло болотом. Там пахло теплотрассой, хотя теплотрассы в Овражном не было никогда.
В полуденной тени, под глинистым обрывом, он нашёл его.
Существо не было человеком. И не было зверем. Оно лежало на боку, свернувшись в три кольца, и его баранья голова с красными глазами покоилась на вытянутых человеческих руках. Шерсть — серая, свалявшаяся, с гнойными проплешинами. Из груди торчал кусок шпалы. Оно дышало. Каждый выдох делал воздух вокруг густым и сладковатым, как переспелый компот.
— Господи помилуй, — выдохнул Пётр и отступил на шаг, но нога провалилась в яму с талой водой.
Существо открыло пасть. Из неё вывалился не язык, а третий глаз — мутный, с ресницами. Оно заговорило голосом диктора советского телевидения, с лёгким шепелявеньем:
— Вешний. Ты первый. Садись.
— Кто ты? — спросил Пётр. Руки его дрожали, но внутри горело то глупое, овечье упрямство, за которое его и любили, и ненавидели.
— Я твой гороскоп, — ответило существо. — Не тот, что печатают в желтых газетах. Настоящий. Тот, что пишут кровью на внутренней стороне века. И ты, Овен, умрёшь первым. Прямо здесь. Сейчас.
Глава 3, разговор в гнилом круге
Пётр сел на бетонную плиту напротив. Глинистый склон осыпался за его спиной, засыпая следы. Он достал пачку «Примы», закурил. Дым смешался со сладкой вонью существа. В овраге стало темно, хотя было два часа дня.
— Умру? — переспросил он спокойно. — От чего?
Существо приподнялось на локтях. Баранья голова склонилась набок. Человеческие руки были в шрамах — кто-то долго и методично разрезал их, а потом зашивал грубой ниткой.
— От себя, — сказал гороскоп. — Вы, Овны, думаете, что ваше упрямство — это сила. Нет. Это форма бешенства. Вы не умеете ждать. Вы не умеете слушать. Вы лезете в закрытую дверь лицом вперёд, даже если за дверью — работающий двигатель.
— Сказки, — сказал Пётр. — Ты — галлюцинация. Я вчера поллитры выпил. Полежало в холодке.
Существо рассмеялось. Это был смех ржавой цепи, которую тянут через гвоздь.
— Поллитры? Посмотри на свою левую руку.
Пётр посмотрел. Кисть распухла, кожа стала лиловой, а под ногтем среднего пальца рос маленький рог — чёрный, закрученный, похожий на штопор.
— Это началось вчера, когда ты не пропустил «Ниву» на перекрёстке. Ты бибикнул, обогнал, а у той «Нивы» тормоза отказали через километр. Она влетела в столб. Там была семья. Двое детей. Ты — первый в своей смерти, Овен. Всегда первый.
Пётр попытался встать, но ноги приросли к бетону. Вернее, из подошв его кирзовых сапог проросли тонкие белые корешки и ушли глубоко в землю, как у старой сосны.
— Не дёргайся, — устало сказал гороскоп. — Сейчас придут остальные.
Глава 4, собрание знаков
Они выползали из земли, из арматурин, из глины. Не люди, не тени. То, во что превращаются зодиакальные знаки, когда живут неправильно.
Первым приполз Телец на четвереньках. Его спина была усеяна монетами, но каждая монета проросла сквозь кожу и светилась внутренним нарывом. Он мычал и терся щекой о плиту, рядом с Петром.
— Вещи, — прошептал Телец. — Я копил вещи. Они копили меня.
За ним явился Близнец — два тела, сросшиеся спинами, и у каждого — своё лицо, но оба плачут. Один шептал: «Я люблю тебя», другой: «Я ненавижу тебя», и так без остановки, как сломанный магнитофон.
Рак пришёл последним. Он был похож на дом. На его панцире росли окна, двери, детские рисунки, и внутри кто-то плакал тонким голосом. Рак не мог разогнуться, потому что нёс на себе всех, кого когда-то не отпустил.
— Видишь? — сказал гороскоп-баран. — Вы все стали собой до дна. Но ты, Овен, станешь собой быстрее всех.
— Почему? — спросил Пётр. Рог на пальце уже проколол кожу и рос дальше, загибаясь в запястье.
— Потому что ты никогда не думал. Только действовал. Ударил жену — думал, что защищаешь. Уволил помощника — думал, что порядок наводишь. Не заметил, как дочь перестала с тобой говорить, — думал, что она просто молодая. Ты несёшься, баран, и сносишь всё, а потом удивляешься, почему вокруг пустота и рога из пальцев.
Пётр открыл рот, чтобы возразить, но вместо слов из горла вырвался утробный, овечий рёв. Его лоб начал трескаться. Из-под кожи пробивались два кудрявых нароста — рога. Не красивые, не козлиные, а тупые, сломанные, какие бывают у старых баранов, которых долго били по голове.
— Не надо, — прохрипел он. — Я исправлюсь.
— Поздно, — сказал гороскоп. — Ты — первый знак. Ты открываешь зодиак. Ты же первый и закроешь его. Своим затылком.
Глава 5, где овраг поёт
Существо поднялось. Баранья голова оторвалась от человеческого тела и повисла в воздухе, как воздушный шар с обрывком верёвки. Человеческое тело село на корточки и начало скрести глину — так собаки скребут землю перед тем, как лечь умирать.
— Смотри, — сказала голова. — Сейчас начнётся превращение.
Пётр закричал. Но крик его уже не был криком человека. Это был хрип, влажный, резкий, с вибрацией. Его позвоночник перестраивался. Он чувствовал каждый позвонок, как палец чувствует клавишу: щелчок, ещё щелчок. Ноги свело судорогой и вывернуло назад, в бараньи скакательные суставы.
В овраг спустилась тишина. Даже ветер перестал. Потом тишина лопнула, и с неба упал крупный, редкий снег. Мартовский снег был чёрным.
— Все вы, Овны, — шептала голова у самого уха Петра, — думаете, что вы герои. Но герой — это тот, кто умеет остановиться. А вы — таран. Таран не герой. Таран — это инструмент, которым бьют в закрытые ворота, пока он сам не разлетится на щепки.
Пётр упал на четвереньки. Потом на передние копыта. Спина его выгнулась дугой, и в темноте оврага, под чёрным снегом, он наконец понял, что именно так выглядит судьба, написанная звёздами. Не судьба-победительница. А судьба-загон, судьба-бойня.
— Ты хотел быть первым, — сказала голова. — Будь.
И он стал. Первым бараном, который пал в Кривом Горле. Но не умер.
Он превратился в камень. В большую, серую, жирную глыбу, похожую на барана, сбившегося в комок. Из спины камня торчали куски арматуры, похожие на сломанные рога.
Голова гороскопа посмотрела на остальных знаков. Телец уже сросся с плитой. Близнец затих. Рак закатился под обрыв.
— Кто следующий? — спросила голова. — Близнецы, вы. Начинайте врать друг другу. У вас есть две минуты.
Глава последняя, где не восходит солнце
Спиридон нашёл Петра на следующий день. Но не тело. Не труп. А камень в форме овна, из которого сочилась солоноватая, тёплая жидкость, похожая на пот. Старик постоял, помял в пальцах табак, не закурил.
— Говорил же тебе, Вешний, — сказал он. — Не ходи в овраг, когда Марс в Рыбах.
Он развернулся и пошёл вверх, к деревне. На полпути остановился, обернулся. Овраг уже заволокло туманом. Из тумана негромко, с интонацией врача, ставящего диагноз, донеслось:
— Следующий. Рак. Твоя очередь.
Спиридон перекрестился. Не глядя. Потому что знал: в Овражном гороскоп читают не по газетам. Его читают по костям тех, кто полез первым.
В ту ночь в доме Спиридона зазвонил телефон. Пустой провод. И голос Петра Овсянникова, спокойный, как кипяток на холодной плите, сказал:
— Спиридоша. Ты какой знак?
— Водолей, — шёпотом ответил старик.
— Живи, — сказал голос. И повесил трубку.
Но трубка не замолчала. Из неё текла вода. Холодная, болотная, с кусками льда. И в каждом куске льда отражалось созвездие Овна — разорванное, истекающее звёздной кровью.
Той весной в Овражном никто не посадил огород. Не до того было. Потому что каждый, кто родился в марте или апреле, проснулся в один день с рогом на левом боку — маленьким, тёплым, живым. И никто не знал, что с ним делать.
Кроме Кривого Горла.
А оно ждало.
