Песок под ногами ещё хранил дневное тепло, но ветер с океана уже нёс прохладу и запах соли. Томми сидел на краю деревянного пирса, спустив босые ноги к воде, и смотрел, как последние лучи солнца плавятся в тёмной зелени волн. Океан-Бич пустел: туристы собирали полотенца, продавцы кокосов запирали жалюзи фургончиков, а чайки, совершив прощальный круг, уходили в сторону материка.
Город за его спиной просыпался не так, как это принято у людей. Vice City не засыпал никогда, но именно сейчас, на стыке дня и ночи, он менял кожу. Дневная липкая жара растворялась, уступая место неоновой прохладе. Вывески на Оушен-Драйв начинали пульсировать розовым и бирюзовым, отражаясь в мокром после недавнего дождя асфальте. Этот город был раной, которая продолжала гноиться красотой, и Томми это знал лучше многих.
— Чёртов романтик, — пробормотал он сам себе и, надев парусиновые туфли, встал.
Костюм — безупречная гавана, сидевшая на нём как вторая кожа, — был слишком тяжёл для этой влажности. Но Томми давно усвоил правила: в этом городе сначала тебя оценивают по рубашке, и только потом дают сказать слово. Особенно когда собираешь старые долги.
Глава 1. Дело о трёх китах
В баре «Малибу» было почти пусто. Только дальний угловой стол занимал человек, которого ждал Томми. На столе стояли два стакана: первый — с неразбавленным виски, второй — с矿泉水 без пузырьков. Человек за столом знал привычки гостя.
— Мистер Версетти, — человек поднял взгляд, и желтоватые тени от настольной лампы легли на его измождённое лицо. — Прошло пятнадцать лет, а вы всё такой же пунктуальный.
— Голдберг, — Томми опустился напротив, не снимая очков, хотя в зале и так царил полумрак. — Я думал, ты уже кормишь рыб у Порта Флориды. А ты всё ещё рисуешь свои картинки.
— Я теперь не рисую. Я копирую.
Томми взял стакан с минералкой, сделал глоток. Он не пил на деловых встречах. Это было правилом номер один, выбитым на внутренней стороне черепа после одного очень плохого вечера в Либерти-Сити.
— Рассказывай.
Голдберг нервно облизал губы. Пальцы его теребили край салфетки, скомканной в конус.
— Три кита. Вы их знаете как «Санта-Марию», «Ла Кармен» и «Золотую Лань». Грузовые суда, которые ходят под панамским флагом. Официально возят кофе, текстиль и медицинское оборудование. Неофициально — то, что не досматривает портовая таможня.
— Я в этом городе двадцать лет. Три кита — это легенда для университетских мальчиков, которые читают слишком много полицейских отчётов.
— Мальчики выросли, мистер Версетти. И они уже не читают. Они действуют.
Голдберг пододвинул через стол папку. Тонкую, из дешёвого кожзама, с потёртыми углами. Томми не прикоснулся к ней, только посмотрел на выступающий из-под клапана край фотографии: причал, контейнеры, вспышка.
— Я знаю, что вы с Сонни Форелли в девяносто третьем делили порт. И что после того, как вы его… удалили с доски, часть каналов осталась неучтённой. Никто не знал, куда уходят грузы. А теперь эти каналы активировались. Без вашего ведома.
Томми снял очки. Голдберг сглотнул: глаза у мистера Версетти были цвета зимнего океана.
— Кто покупатель?
— Его никто не знает. Но все называют его Голландцем. Он никогда не появляется лично. Работает через посредников. Скупает старые долги. Не только у вас. По всему городу.
Само слово «долги» резануло его, как лезвие по стеклу. Томми почувствовал, как что-то неприятно сжалось под левой лопаткой. Старые долги имели свойство подниматься со дна, стоило лишь посильнее взбаламутить воду.
— Где доказательства?
— Всё в папке. Копии накладных, расписание рейсов, частота вывоза, имена портовых инспекторов, которые получают конверты. И счёт. Я хочу уехать из города.
Томми не спеша развернул папку. Мелькнули цифры, печати, неразборчивые подписи. Пальцы пробежали по строчкам, мозг уже строил схему. В голове раскрывалась карта ночного города: пирсы, склады, повороты, укрытия. Всё, что он знал как свои пять пальцев. Всё, что он построил на крови и неоновых слезах.
— Ты пришёл ко мне, потому что боишься, что тебя уберут. Но ты не подумал, Голдберг, что человеку с твоими знаниями лучше вообще не открывать рот.
— Я уже открыл. Обратной дороги нет, мистер Версетти. Либо я ухожу с вашей помощью, либо остаюсь в этом городе в виде некролога.
В баре зазвучала старая песня. Томми даже не помнил названия. Он встал, поправил зажим для галстука и взял папку.
— Жди звонка. И не выходи на улицу после девяти.
Глава 2. Голландец
Вернувшись в поместье на Старфиш-Айленде, Томми не включил свет. Он сел в кресле возле окна, из которого открывался вид на залив, и долго смотрел, как далёкие прожекторы катеров режут воду. Папка лежала на журнальном столике, словно бомба с уже тикающим механизмом.
Три кита. Носители старых денег. Деньги не имеют запаха; у них есть только вес. Томми знал, сколько весит пачка в целлофановой упаковке, промокшая от океанской соли. Он сам когда-то принимал такие грузы на пирсе номер семь, ночью, под шум портовых кранов. Только вот он никогда не подписывал бумаг с именами, которых нет в природе.
В папке значились даты. Красивые даты, симметричные, выбранные будто специально: 03.03.03, 05.05.05, 07.07.07. Под ними — номера контейнеров. И одна фраза, написанная от руки на полях накладной: «Никогда не говори со мной о прошлом, если не готов услышать правду». Это не было стилем Голдберга. Слишком вычурно. Кто-то играл.
Телефон зазвонил в половине третьего ночи. Томми не спал.
— Мистер Версетти? — голос был обработан, металлизированный, с лёгкой реверберацией. — Извините за поздний звонок. Мне передали, что вы интересуетесь моей навигацией.
— Голландец.
— У вас хороший слух.
— У тебя плохие манеры. Звонить в такое время — дурной тон даже для покойников.
— Я не покойник. Я — человек, который выкупил ваш старый долг.
Томми замер. В комнате тикали часы — единственный звук, который он теперь слышал, кроме чужого дыхания в трубке.
— В девяносто шестом вы взяли у Энрике Родригеса полмиллиона на расширение доков. Не смейте отрицать. Я знаю сумму, место передачи и имя свидетеля. Родригес мёртв. Я стал правопреемником его бумаг. Не хочу войны. Хочу компенсацию тишиной.
— Я никогда не беру у покойников.
— Значит, счёт всё-таки открыт.
Короткие гудки.
Томми положил трубку. Он помнил Энрике Родригеса. Человек с берега, торговавший золотом и ромом, строивший дешёвые мотели и имевший слабость к молодым танцовщицам из Латинских кварталов. Да, он одалживал Томми деньги. Но не на доки. На оружие для одной очень тёмной операции, которую потом списали на шторм. Томми тогда вернул всё до копейки. В комнате, на третьем этаже отеля «Вашингтон-Бич», в присутствии двух людей, один из которых теперь живёт в Южной Америке, а второй похоронен на кладбище за торговым центром.
Долг был погашен. Но у бумаг была своя жизнь. И Голландец наверняка знал, что восстановить цепочку расплаты не сможет никто: свидетели либо исчезли, либо давно не помнили собственных имён. Это была идеальная удавка — мягкая, но тугая.
Томми набрал номер. После второго гудка ответил старый друг, не спрашивая, кто звонит.
— Розенберг. Подними всё, что есть по Голландцу. И узнай, кто последний раз видел «Санта-Марию» в акватории.
Глава 3. Неоновая кровь
Ключ лежал в ячейке на автовокзале в центре. Голдберг передал его через мальчишку-посыльного. Томми не спрашивал, откуда ключ. Он знал город как ребро своей ладони: знал все тупики, проходные дворы и дома с двумя выходами.
Ночью он ехал по Вашингтон-Бич, глядя, как неон сочится по стёклам. Мимо проплывали пары, спешащие в ночные клубы; уличные музыканты настраивали гитары; аромат жареной кукурузы мешался с бензином. Vice City был красив именно в темноте, когда недостатки становились тенями, а фонари превращали грязь в золото. Это был город-декорация, где все играют роли: богатых, счастливых, бессмертных. Голландец тоже играл свою.
Склад находился за авторынком, недалеко от старого завода по переработке сахарного тростника. Томми заглушил мотор за два квартала и пошёл пешком. Под пиджаком привычно лежал пистолет, тёплый от тела. Луна висела низко, жёлтая, как выцветшая афиша. Из порта доносились гудки: кто-то входил в гавань.
Замок поддался с третьего поворота. Внутри пахло пылью и креозотом. Луч фонаря заметался по стенам: ящики, старые катушки кабеля, брезент. И в центре — стол, на нём керосиновая лампа и раскрытый гроссбух.
Почерк был мелким, почти бисерным. Томми узнал его сразу: так писал Энрике Родригес. Но буквы дрожали сильнее, чем двадцать лет назад. Видимо, вёл этот журнал уже смертельно больной человек. Страницы пестрели именами, суммами, датами. Томми листал, пока не дошёл до последней записи, сделанной за несколько недель до смерти Энрике:
«Вернул всё, кроме одного. Я прощаю этот долг. Без свидетелей.»
Внизу подпись. И подпись свидетеля. Того самого человека, который теперь жил в Парагвае. Значит, документ существовал в двух экземплярах. Один у покойного Энрике. Второй — где-то на руках у Голландца.
Где-то за стеной послышались шаги. Томми присел, щелчок предохранителя растворился в шуме ночного города. Лампа погасла. Он стал тенью, ещё более тёмной, чем темнота вокруг.
Шаги затихли. Вместо них зазвонил телефон.
— Не ищите меня в бумагах, мистер Версетти. Ищите в живых.
Томми не ответил. Выстрела не было. Точнее, был, но не из пистолета: ударила молния, началась гроза. Океанская, стремительная, пахнущая озоном.
Глава 4. Женщина из Ла Колины
Она появилась на третий день. В кафе на Эспланаде, где Томми пил чёрный кофе и читал утренние сводки о шторме. Высокая, с пепельными волосами и походкой человека, который привык, что улица расступается. На ней был старомодный жакет цвета морской волны и туфли с открытым носком. От неё пахло туберозой и кофе.
— Me llamo Исабель, — она протянула руку с тонким браслетом. — Я знала Энрике.
Томми кивнул, но руку не пожал. Он не пожимал руки незнакомцам, особенно женщинам, которые сами подходят первыми. Исабель не смутилась. Она села напротив и подозвала официанта.
— Двойной эспрессо, — заказ ударил по нервам. Она смотрела на Томми прямым, чуть насмешливым взглядом. — Вы удивлены? Не нужно. Я пришла не за деньгами. Я пришла, чтобы вы не наделали глупостей.
— Каких именно?
— Например, утопить Голландца раньше, чем он расскажет вам, кто передал ему бухгалтерию Энрике.
— У тебя интересная манера беседы.
— Я умею только так. Живу на Ла Колина, три года. Раньше пела в маленьком клубе на Театральной. Теперь работаю на радио. Эфир после полуночи. Ночные голоса, дожди, старая музыка. Ваш город — мой голос, мистер Версетти. Вы, наверное, не слушаете.
— Не слушаю.
— Но прислушайтесь к тому, что я скажу.
Гроза за окном усилилась. Пальмы гнулись, словно травы. Исабель наклонилась вперёд, и Томми увидел у неё на шее тонкий белый шрам — след ножа, очень старый.
— Голландец не человек. Это маршрут. Старый канал, по которому перевозили деньги и людей. Три кита кормились от него. Ваш долг Энрике — часть навигационной карты. Пока вы не уничтожите карту, за вами будут ходить приливы.
— Откуда это знаешь?
— Потому что я была на «Санта-Марии» в ночь, когда судно вышло из Вилайет-Пойнт. И я видела лицо человека, которого вы ищете.
Глава 5. Порт в грозу
Порт Флорида в ливень напоминал нутро кита: огромное, мокрое, гулкое. Краны стояли неподвижно; контейнеры поблёскивали, точно слитки обсидиана. Вода хлестала по пирсам, и швартовы звенели, как натянутые струны.
Томми шёл вдоль десятого дока. Исабель — следом. Она не просилась с собой, просто села в машину. И он не остановил её, что было странно. Возможно, потому, что её рассказ соединил обрывки в целое.
«Санта-Мария» стояла у дальнего причала, погружённая в предрассветную серую пелену. Судно казалось брошенным, но на борту горел один-единственный прожектор, направленный на палубу, как глаз циклопа.
— Пять лет назад Энрике сказал мне одну вещь, — прошептала Исабель. — «Если я умру, ищи не того, кто стрелял. Ищи того, кто держит второй экземпляр договора». Я тогда подумала: старик бредит. А он был трезв как стёклышко.
— Почему ты мне помогаешь?
— Не вам. Ему. Хочу, чтобы его последний долг выплатили честной монетой. И чтобы его имя не валялось в грязи среди фальшивых накладных.
Они поднялись по трапу. Палуба скользила от дождя. Под брезентом угадывались контуры ящиков. Томми заметил, что некоторые из них помечены той же тёмной краской, что и страницы гроссбуха.
За спиной раздался знакомый металлический голос:
— Добро пожаловать на борт.
Голландец стоял у надстройки. Лицо скрывала тень капюшона. Он держал в руке портфель. Не пистолет. Портфель.
— Я вижу, вы не теряете вкус к драматизму, — Томми усмехнулся, но ладонь сама легла на рукоять.
— Прошу, без оружия. Я пришёл говорить.
— Три ночи назад ты звонил мне, чтобы трясти старым долгом. А теперь хочешь говорить?
— Я хотел посмотреть, как вы будете искать. Вы нашли меня. Это дорогого стоит.
Капюшон упал. Под ним оказалось лицо человека, которого Томми не видел много лет. Он изменился: седина, очки, шрам через бровь.
— Руди? — Томми чуть не рассмеялся. — Руди Монтеро? Ты же работал на Родригеса курьером. Носил его бумаги. Потом исчез после той ночи на «Вашингтон-Бич».
— Я не исчез. Меня убрали, но я выплыл. В прямом смысле. Девять часов в океане. Потом Гондурас, фальшивые документы, тюрьма, побег. Всё это время я собирал бумаги. И когда Энрике умер, он передал мне один документ. Второй экземпляр, о котором вы думаете.
— Зачем ты звонил и угрожал?
— Не угрожал. Предлагал сделку. Ты вернёшь то, что должен, но не деньгами. Правдой. Озвучишь — при свидетеле — что нашёл настоящего предателя в порту. Того, кто сливал маршруты конкурентам. И тогда долг сгорает.
Исабель смотрела то на одного, то на другого. Ветер швырял брызги ей в лицо, волосы облепили щёки.
— А если откажусь?
— Тогда второй экземпляр попадёт в руки людей, которым вы не откажете.
Томми вдруг вспомнил: та ночь в отеле. Три стула. Он, Энрике и Руди, тогда совсем мальчишка, суетливый, с конвертом в потных пальцах. Деньги вернули. Энрике кивнул. Руди вышел. И больше не вернулся. Один из тех секундных просветов, которые память любит замазывать неоновым светом.
— Ты сам сливал маршруты, Руди. Не я. И не Энрике. Ты.
Монтеро не пошевелился. Только пальцы крепче сжали ручку портфеля.
— Ты хочешь, чтобы я объявил виновным кого-то другого. Но ты забыл, что у меня хорошая память. Энрике сказал мне тогда, в отеле: «Мальчик крадёт по мелочи. Настанет день — украдёт по-крупному». Я не понял, прости. Теперь понимаю.
Портфель упал на палубу. Из него вывалились бумаги, намокли, расплылись чернилами.
— Я не хотел. Я просто… ошибся. А потом испугался.
Гроза начала стихать. Где-то на востоке, над океаном, небо треснуло, выпустив полосу грязно-розового рассвета. Исабель подошла к Руди, подняла одну из мокрых бумаг, прочитала вслух:
— «Прощаю долг. Свидетель: Рудольфо Монтеро». Так значит, ты сам и был распиской? Сам себе свидетель и собственный должник? — она покачала головой. — Какой же это долг, если он не имел цены?
Томми вынул из кармана зажигалку. Подошёл к банке из-под машинного масла, стоявшей на палубе. Бумаги, что остались сухими, сложил внутрь. Чиркнул. Огонь взлетел жёлтыми лепестками.
— Считай, что расплатился. Своей трусостью. Три кита будут спать, пока их не поднимет твоя совесть.
Руди осел на палубу, закрыл лицо руками. Исабель подошла к Томми.
— Вы не вернёте Голландца в порт. Без бумаг он никто. Но у «Ла Кармен» есть команда, которая умеет держать язык за зубами. Они уйдут на рассвете.
Томми посмотрел ей в глаза. В них стоял рассвет — мутный, но живой.
Глава 6. Новая любовь
Через месяц Vice City умылся светом. Весна накатывала волнами: ливни сменялись сухими ветрами, а по вечерам в небе стояла золотая дымка, от которой неон казался акварелью.
Томми снова сидел на пирсе Оушен-Бич. Не в костюме, а в простой рубашке. Рядом лежал приёмник. Из него звучал тихий голос, читавший письма ночных слушателей. Исабель вела программу и ставила пластинку с медленной, как тёплый мёд, музыкой.
— …и если ты ждёшь знак, — говорила она, — то выгляни в окно. В этом городе знаки — это огни. Они не гаснут, пока кто-то помнит свои долги.
Томми улыбнулся…
