Зеркало для мистера Хейла
Ни один человек не может так долго быть двуликим. Рано или поздно маска прирастает к коже, и тогда уже не разобрать, где заканчивается ложь и начинается правда. Артур Хейл знал это лучше других, но, как и всякий азартный игрок, верил, что именно ему удастся обмануть систему.
Артур был образцом для подражания. В церкви по воскресеньям он пел громче всех, а его пожертвования всегда были самыми щедрыми. Соседи видели в нем заботливого семьянина: по утрам он выходил за газетой, улыбаясь своей неизменной, слегка усталой улыбкой, и вежливо раскланивался с миссис Гринвуд, гуляющей с болонкой. Дома он был воплощением терпения — он целовал жену в щеку, трепал сына по волосам и пах дорогим одеколоном и теплым хлебом.
Но была вторая жизнь. Та, что начиналась, когда за ним закрывалась дверь офиса.
Артур работал не просто клерком, как думали его близкие. Он был «чистильщиком». Его нанимали, когда нужно было уничтожить конкурента, слить компромат или подделать документы так, чтобы невиновный сел в тюрьму, а виновный остался с миллионами. Артур делал это виртуозно. Он не испытывал ни ненависти, ни жадности, ни угрызений совести. Это была просто работа, шахматная партия, где люди были фигурами.
Дома он был мягким и домашним, на работе — холодным и беспринципным. Этот разрыв возбуждал его, давал ощущение власти. Он чувствовал себя божеством, которое играет две роли в разных театрах, и зрители в каждом зале аплодируют ему стоя.
Первые трещины появились незаметно.
Однажды, ужиная с женой, Элеонор, он слишком резко отреагировал на ее просьбу передать соль. В его голосе прорезался тот самый металлический лай, которым он разговаривал с должниками.
— Артур, что с тобой? — испугалась Элеонор.
Он тут же улыбнулся своей «домашней» улыбкой:
— Прости, дорогая. Задумался о работе.
Он заметил, что ему становится все труднее переключаться. Вечером, глядя в зеркало в ванной, он пытался стереть с лица выражение хищника, но уголки губ все равно опускались вниз, а глаза оставались колючими. Он тер лицо ладонями, как глиняную маску, стараясь придать ему добродушное выражение. Получалось плохо.
Ситуация усугубилась, когда Артуру поручили «дело Уолтерса». Симпатичный бухгалтер Уолтерс обнаружил в отчетах фирмы-клиента несостыковки. Он был честным малым и грозился пойти в полицию. Артур должен был «убедить» его молчать.
Он решил действовать тоньше. Он узнал, где учится сын Уолтерса, когда его жена ходит за покупками. Встретив Уолтерса в парке, Артур, облаченный в свой самый респектабельный костюм, завел с ним разговор. Он говорил о долге, о семье, о том, как хрупко человеческое счастье. Он не угрожал прямо, но в каждом слове сквозил ледяной холод. Уолтерс все понял. Он согласился молчать, а через неделю с ним случился сердечный приступ.
Грязная работа была сделана. Чисто. Без свидетелей.
Когда Артур вернулся домой в тот вечер, его встретил запах пирога. Жена суетилась на кухне, сын делал уроки. Артур прошел в гостиную и застыл.
Ему показалось, что комната изменилась. Она выглядела ненастоящей, словно декорация к старому фильму. Стены слегка подрагивали, а свет лампы казался слишком желтым, искусственным. Он взглянул на свои руки. На мгновение ему почудилось, что они в крови Уолтерса. Он поспешно вытер их о брюки, но пятна не исчезали.
— Дорогой, ужинать! — позвала Элеонор.
Артур сел за стол. Он пытался поддерживать разговор, шутить, спрашивать у сына про школу. Но голос его звучал, как заезженная пластинка — механически и фальшиво. Он говорил то, что должен был говорить «хороший Артур», но «плохой Артур» сидел внутри и комментировал каждое слово.
«Какая чушь, — шипел внутренний голос. — Ты только что убил человека, а рассуждаешь о качестве брокколи».
— Пап, ты какой-то странный, — заметил сын. — Ты улыбаешься, но глаза у тебя злые.
Артур похолодел. Он попытался рассмеяться, но вышло похоже на кашель.
Ночью он пошел в ванную. Он боялся смотреть в зеркало. Когда он все же решился, то увидел… себя. Обычного усталого мужчину. Но периферийным зрением он заметил, что отражение на долю секунды отстало от его движения. Артур резко повернул голову — отражение не успело, и на мгновение он увидел в зеркале лицо с жестоким оскалом, принадлежащее «чистильщику».
Артур в ужасе разбил зеркало.
С этого дня его жизнь превратилась в ад. Двуликость, которую он так долго культивировал, начала разъедать его изнутри. Его темная сторона больше не хотела прятаться. Она вырывалась наружу в самые неподходящие моменты.
В банке, когда кассирша медленно считала купюры, Артур вдруг почувствовал дикое желание схватить ее за шиворот и ударить лицом о стойку. Он еле сдержался, вцепившись в эспандер в кармане.
На детском утреннике, глядя, как его сын неуклюже танцует, Артур слышал внутренний голос, нашептывающий: «Растяпа. Посмотри на него. Ты унаследовал бездарность своей матери». Он поймал себя на том, что смотрит на собственного ребенка с презрением.
Страшнее всего было то, что «хороший Артур» таял. Ему все труднее было вспоминать, как должен вести себя любящий муж и отец. Ему приходилось заучивать свои реакции, как роль в пьесе.
Элеонор стала замечать, что муж ведет себя как робот. Он улыбался, когда нужно улыбаться, хмурился, когда нужно хмуриться, но его реакции запаздывали на долю секунды. Его лицо стало похоже на восковую маску.
Кульминация наступила в пятницу вечером.
Артур сидел в кресле с газетой. В доме было тихо. Элеонор вязала, сын собирал конструктор. Артур смотрел на них и чувствовал… пустоту. Ни любви, ни нежности, ни даже раздражения. Только бездонный холод.
Он опустил газету и произнес:
— Я убил человека.
Элеонор подняла голову и улыбнулась:
— Что, милый?
— Я сказал, что убил человека. Его звали Уолтерс. Я загнал его в могилу.
В комнате повисла звенящая тишина. Сын с недоумением уставился на отца. Элеонор побледнела.
— Артур, это не смешно, — прошептала она.
— А я и не шучу. — Артур встал. Его движения были резкими, ломкими. — Я — чудовище, Элеонор. Я ношу костюм, но внутри я — гниль. Ты пятнадцать лет живешь с пустым местом.
Он начал смеяться. Это был не его смех. Это был смех сумасшедшего, злой и надрывный хохот, эхом отскакивающий от стен уютной гостиной.
— Прекрати! — закричала Элеонор. — Ты пугаешь сына!
Артур посмотрел на мальчика. На долю секунды его лицо исказилось гримасой ненависти, затем сменилось гримасой жалости, а затем — снова ненавистью. Лицо менялось так быстро, словно он срывал и надевал разные маски в бешеном темпе.
— Смотри на меня! — орал он. — Смотри, каким я стал! Я больше не знаю, кто я!
Он подбежал к каминной полке, схватил семейную фотографию в серебряной рамке и швырнул ее в стену. Стекло разлетелось вдребезги.
— Вы думаете, я люблю вас? — кричал он, глядя на перепуганных жену и сына. — Я не знаю, что это такое! Это просто слова! Роли! Я устал играть!
Он выбежал в прихожую, схватил пальто и выскочил на улицу. Ночь была холодной, шел дождь. Артур бежал, не разбирая дороги. Он бежал от своего дома, от своей лжи, от самого себя.
Он остановился у витрины антикварного магазина. В мокром стекле отражалось его лицо — искаженное, бледное, с безумными глазами. Впервые за долгое время отражение и реальность совпадали. Это было лицо безумца, но это было его лицо. Без масок.
Артур прижался лбом к холодному стеклу и заплакал. Слезы смешивались с дождем.
— Кто я? — шептал он. — Кто же я, черт возьми?
Он так и не нашел ответа.
Через два дня его нашли в дешевом мотеле на окраине города. Он сидел в пустой комнате перед разбитым зеркалом и разговаривал сам с собой. Иногда голос был мягким и вкрадчивым, иногда — грубым и злым. Артур спорил с самим собой, доказывая, кто из них настоящий.
Элеонор забрала сына и уехала к матери. Больше они Артура не видели.
Ни один человек не может так долго быть двуликим. Рано или поздно тьма, которую ты носишь в себе, выходит на свет. И тогда она сжигает все, к чему ты прикасался, а пепел оседает навсегда.
