Небо с чужого плеча: Современный любовный роман

Деревенская девчонка Ася сбегает от нового мужа матери в город к отцу-авиаконструктору, которого не видела десять лет. Вместо отцовского плеча она получает ледяной дом мачехи Ирины и ядовитые насмешки сводных сестер. Единственный, кто не смотрит на нее как на грязь на каблуках — суровый инструктор Егор, чья собственная жизнь разбита старой виной. Чтобы сесть за штурвал, Асе придется доказать небу, что фамилия отца — не ее парашют, а чужая презрительная жалость не заменит крыльев.
Небо с чужого плеча: Современный любовный роман

Я держала штурвал так, что побелели костяшки, а машина падала в штопор с двух тысяч метров. Егор не орал, он просто отстегнул ремень и сказал: «Твоя очередь платить за небо, деревенщина». Внизу, в тридцати километрах от аэродрома, мой отец-авиаконструктор в этот самый момент подписывал заявление в полицию о том, что я вымогаю у его семьи деньги. Отступать было некуда — за спиной только рев мотора и запах горелого керосина.

Гринёвка пахнет мокрой псиной, прелой картошкой и безнадежностью. Самый быстрый транспорт здесь — мамина попутная Нива, а самый громкий звук — треск лопастей тренировочных кукурузников над дальним полем. Я, Ася, выросла с запрокинутой головой. Не потому, что искала бога, а потому что знала: отсюда можно только вверх.

Мечта у меня была наглая — не бортпроводницей улыбаться в тесном кресле, не разносить кофе в стеклянном терминале. За штурвал.

Все смеялись. Председатель сельсовета крутил пальцем у виска, мама тихо вздыхала в передник. У меня был только один козырь, который пах дешевым серебром и десятилетним враньем. Отец. Тот самый, что приезжал на красном внедорожнике, когда мне было двенадцать, оставил на подушке сережки-кольца, номер на салфетке и фразу «как напишешь — звони». Я написала ему сто раз. Стерла сто один. Слабость — это аэродинамическое сопротивление, она не дает набрать высоту.

Все решил Фёдорович. Добрый сосед с тремя взрослыми сыновьями-балбесами и привычкой чистить зубы на крыльце. Мама объявила за ужином с переваренными пельменями, что выходит за него замуж. — Ты теперь свободна, Ась, — сказала она, счищая со скатерти муку. Это звучало как благословение, а слышалось как выдворение. В доме, где скоро будут топать три пары чужих сапог, мне не было места даже на коврике в прихожей.

Я собрала чемодан. Засунула туда серебряные серёжки, которые ни разу не носила, и старый кнопочный телефон. И написала отцу. Не слезливое «папа, спаси», а сухое, как посадочная полоса: «Еду к тебе. Помнишь, ты звал?»

Город встретил меня запахом асфальта, который плавится от собственной важности. Отец, Павел, встретил меня на двадцать минут. Выглядел он как человек, который сам себя спроектировал: дорогой кашемир, идеальная осанка, глаза, в которых отражаются только графики полетов. Он обнял меня в просторном лобби своего жилого комплекса, пахнущем озоном и чужим успехом. — Асенька, доча. Замерзла? Ирина! Ирина, иди сюда, Ася приехала!

Ирина спустилась через пять минут. Безупречная, как чертеж. Она смерила меня взглядом, в котором моя деревенская куртка стоила дешевле, чем ее духи, и улыбнулась уголком губ. — Какая ты… своя. Пойдем, я покажу твою комнату. Пока не обустроишься, поживешь в дальней. Там тихо.

Дальше спустились они. Кира — блестящая, ледяная, студентка МГИМО, и Устинья — наглая, ядовитая, с накачанными губами. Для них я была не дочерью Павла. Я была ошибкой навигации. Ходячим позором на каблуках, которые я надела в электричке и стерла в кровь за первые два часа в метро.

Мягкие намеки быстро превратились в систему. Отец в этом не участвовал — он просто не видел. Он был занят, он проектировал крылья для страны, он не понимал, что бездействие — это тоже выбор, и очень подлый.

Пропавшие крылья

Я поступила как последняя идиотка с инстинктом самосохранения. Пошла в районный аэроклуб на окраине, где пахнет резиной и машинным маслом. — Уборщицей возьмете? — спросила я у ворот. — Я буду мыть ваши самолеты шампунем. Бесплатно. Только пустите на поле. Мужик в засаленной куртке хмыкнул, но кивнул на дверь инструктора.

Егор сидел в кресле, закинув ноги на стол, и чистил пистолет. Он был похож на человека, который слишком долго падал и забыл, как дышать на земле. Суров, заносчив, глаза цвета застарелой ржавчины. — Деревенская? — спросил он, не поднимая головы. — Через неделю сломаешься. Небо слабых выплевывает на первом же вираже. — Я сильная, — соврала я, потому что колени тряслись.

Он взял меня мыть полы. А через неделю, когда я отдраила до блеска его старый Як-52, он впервые пустил меня в правую чашку. — Руки мягкие, — бросил он, когда я взяла штурвал. — Как у покойницы. Сожми его так, будто это горло того, кто украл у тебя документы.

Документы пропали через три дня. Мое свидетельство об окончании школы, справка от врача, результаты тестов. Я искала их в своей «тихой» комнате, пока Устинья за стенкой громко обсуждала с подругой по телефону, какая я наивная дура. — Па, я не могу найти папку, — сказала я вечером. Павел оторвался от планшета. — Ася, ну что ты как маленькая. Ищи лучше. Ирина, ты не видела зеленую папку? — Видела, — ровно ответила Ирина, не отрываясь от нарезки спаржи. — Она лежала на комоде. Наверное, Ася переложила, когда свои деревенские травки от моли раскладывала. У девочки стресс, она все забывает.

Я смотрела на отца. Он выбрал нарезку спаржи. Я молча вышла из кухни, спустилась в парк, села на скамейку и впервые за десять лет набрала его номер. Но нажала отбой. Слабость — грех перед небом.

Чужая фамилия

Егор нашел меня по запаху керосина и слез. — Ревешь? — спросил он, швыряя мне в руки термос с остывшим кофе. — Меня не пустят на медкомиссию. Документы стерли. — Тебя не пустят дальше порога этого дома, — он затянулся. — Знаешь, почему я больше не летаю, Ася? Не из-за колена. Я убил курсанта. Перегрузил машину, решил выпендриться. Парню было двадцать. Небо взяло его, а меня оставило гнить на земле. Я теперь на земле долги отдаю. — Мне не нужны твои долги, Егор. Мне нужно небо. — Тогда перестань извиняться за то, что ты здесь. Твой отец дал тебе фамилию. Используй ее как лом. Ломай двери.

Я сломала. Пошла в приемную комиссию училища напрямую, назвала фамилию Павла. Меня приняли вне очереди на предварительный тест. Я летала на тренажере так, что инструктор крякнул от удивления. Я знала эту машину, я чувствовала ее костями.

Вечером был семейный ужин. Кульминация вежливого издевательства. — Как дела в твоем… училище? — сладко спросила Ирина. — Хорошо. Завтра контрольный вылет, — ответила я, разрезая стейк. Устинья фыркнула: — Ой, не могу. Контрольный вылет. Она думает, ей за фамилию папочки диплом напечатают. Ася, а ты в курсе, что в небе туалетов нет? Как ты там свои травки прикладывать будешь?

Павел ковырял вилкой мясо. Он не видел, как дрожат мои руки. Он видел только свою идеальную жену и своих идеальных дочерей. — Ась, может, ну его? — тихо сказал он. — Поступишь на заочный. Архитектурный. Я помогу. Зачем тебе этот стресс?

Это был удар под дых. Не от мачехи. От него. Я встала. — Спасибо за ужин. Я действительно устала. От фамилии в том числе.

Ставка в полмиллиона

Ирина с дочками довели интригу до конца. На следующий день отца вызвали в службу безопасности компании. Кто-то «случайно» слил информацию, что я, внебрачная дочь, требую откупные за молчание и угрожаю продать чертежи его нового истребителя прессе.

Павел приехал в аэроклуб сам. Я как раз помогала Егору менять свечи. Отец подошел, бледный, чужой. — Собирайся, — сказал он, глядя мимо меня. — Я перевожу тебе деньги на билет. Уезжай к маме. Пока не стало хуже. Я не хочу скандала. — Поздно, пап, — ответила я. — Скандал уже случился. Ты просто его не заметил.

В ту же ночь позвонил Егор. Голос у него был мертвый. — Есть разовая оплата. Учебный полет. Реальная машина, реальный маршрут. Если пройдешь визуальный контроль и посадку с боковым ветром — тебя берут в резерв училища без экзаменов. Все или ничего. Цена — полмиллиона. У тебя есть такие деньги, деревенщина? — Нет, — сказала я. — Но у меня есть серебряные серёжки и право на одну честную попытку.

Право на одну честную попытку

Ночь. Поле. Ветер рвет полосу так, что красные фонари пляшут в глазах. Егор стоит под дождем, скрестив руки. В кабине пахнет озоном, старым пластиком и моим ужасом. Это не тренажер. Это тонкая скорлупа, за которой минус сорок и пустота.

— Штурвал на себя плавно! — орет Егор в рацию. — Не ломай крыло, дура! Я вжимаю педаль. Самолет ведет вправо, ветер бьет в хвост, машину трясет. Земля уходит из-под шасси, но не дает оторваться. Я вспоминаю лицо отца в лобби. Вспоминаю, как Устинья смеялась над моими каблуками. Вспоминаю маму, которая сказала «ты свободна».

Свобода — это когда тебе больше нечего терять.

Я бросаю штурвал. Не в пике. Я отдаю его небу. Перестаю бороться с ветром. Начинаю танцевать с ним. Машина кренится, заваливается, но я ловлю ее на восходящем потоке, который никто не учел. Я сажаю Як на полосу так мягко, что мы даже не подпрыгиваем на стыках плит.

Тишина. Только дождь барабанит по фонарю.

Дверь кабины открывается. Егор забирается внутрь, мокрый, злой, с трясущимися руками. Он смотрит на приборы, потом на мои побелевшие пальцы. — Ты что творишь? — хрипит он. — Так не летают. Так умирают. — Так живут, — говорю я. — Отойди. Я выхожу.

Я открываю дверь, спрыгиваю в грязь. Иду к воротам, не оглядываясь. Я не знаю, прошла ли я. Я знаю только, что только что заплатила за небо самую честную цену — свой страх.

Список выпускников

Я не поехала домой. Я сняла койку в хостеле у МКАДа и устроилась мыть полы в том же аэроклубе официально. Егор перестал называть меня деревенщиной через месяц. Он начал называть меня по имени, когда думал, что я не слышу. Мы не целовались под луной. Мы разговаривали на рассвете, когда над полем стоял такой густой туман, что его можно было резать ножом. — Я расплатился, — сказал он однажды, глядя, как взлетает чужая Цесна. — Тот парень мне больше не снится. Можно я теперь поживу? — Попробуй, — ответила я.

Отец не глухой. Он просто долго настраивал слух. Спустя полгода, когда я уже сдала летную практику на настоящем Ми-2, он сидел в своем кабинете. На столе лежал свежий список курсантов, допущенных к госзащите. Его палец замер на моей фамилии. Ася. Не Соколова, как у него. Не Белова, как у Ирины. Ася. Просто Ася. Рядом стояла пометка: «Рекомендовано в испытатели. Характер нордический. Связи не использует».

Он не приехал в училище. Он прислал Ирине эсэмэс: «Задержусь». А сам поехал на аэродром. Стоял у забора два часа, пока я не заруливала на стоянку. Я сняла шлем. Он смотрел на меня через сетку-рабицу, и в его идеально спроектированном мире впервые пошла трещина.

—

Я сижу в кабине нового, еще пахнущего заводской краской самолета. Испытательный полет. Егор стоит на вышке, но сегодня он просто мой муж, который держит на руках нашу годовалую дочь и показывает ей пальцем на меня в небе.

Телефон в кармане комбеза вибрирует. Номер, который я не стирала десять лет. Я нажимаю кнопку. — Я лечу, пап, — говорю я в трубку, перекрывая гул турбин. — И связь здесь, кстати, отличная. В ответ — тишина, прерываемая только тяжелым дыханием человека, который всю жизнь строил крылья, но боялся высоты. — Ася, я… я не знаю, что говорят в таких случаях. Я пропустил все. — Ничего, — отвечаю я. — У тебя есть еще минут десять, пока я не выйду на эшелон. Что ты хочешь услышать первым?

Комментарии: 0