На краю Дрожащего болота, где воздух пахнет мятой и забытыми желаниями, стояла старая брошенная скрипка. Скрипка принадлежала когда-то кузнечику, который играл на ней летние концерты для светлячков. Но кузнечик улетел в тёплые края, скрипка осталась и постепенно превратилась в домик для жуков, пауков и одного очень любопытного Мышонка.
Мышонок был маленький, серенький, с розовыми лапками и ушами такими тонкими, что сквозь них просвечивало солнце. Он жил под листом лопуха неподалёку и каждый день приходил в скрипку — просто потому, что ему нравилось, как пахнет старым деревом и смолой.
Однажды, копаясь в самом тёмном углу скрипки, где заканчивались струны и начинались сны, Мышонок наткнулся на что-то твёрдое и гладкое.
— Ой! — пискнул он, потому что уколол лапку.
Он вытащил находку на свет. Это была дудочка. Тростниковая, желтоватая, с шестью аккуратными дырочками и одним чуть большим отверстием на конце. Дудочка пахла высохшей рекой и утренним туманом.
Мышонок подул в неё осторожно, просто чтобы проверить, не завелся ли там паук.
Но вместо паука из дырочек вылетели бабочки.
Они были маленькие, с ноготок, и каждая переливалась всеми цветами радуги сразу. Крылышки у них дрожали так быстро, что бабочки казались живыми капельками акварели.
Мышонок от неожиданности выронил дудочку. Бабочки покружились над его головой и влетели обратно в дырочки, как будто их засосало ветром.
— Так ты волшебная, — прошептал Мышонок, поднимая дудочку.
Дудочка молчала. Но Мышонок уже всё понял.
Он спрятал дудочку за щёку (у него были очень вместительные защёчные мешочки — туда помещались три жёлудя и одно воспоминание о сыре) и побежал по лесу.
Лес в тот день был невесёлый. С самого утра моросил мелкий дождик, который не мочил, а только делал всё серым. Сосны понуро свесили лапы, грибы спрятались под шляпки, а на тропинке, прямо в луже, сидел Зайчонок и плакал.
Плакал он так громко, что его слёзы выбивали на поверхности лужи ритмичную дробь: бум-бум-кап.
— Привет, — сказал Мышонок, подходя поближе. — Ты чего плачешь?
Зайчонок поднял мокрую мордочку. Глаза у него покраснели, нос распух, а усы слиплись в три жалкие сосульки.
— Я нёс морковку, — всхлипнул Зайчонок. — Самую красивую. Она была длинная, оранжевая и хрустела так, что её было слышно за три полянки. Я нёс её домой, чтобы показать маме. А потом споткнулся о корень. И морковка… она упала. И разбилась.
— Разбилась? — удивился Мышонок. — Морковки не бьются.
— Эта разбилась, — сказал Зайчонок и показал лапкой в сторону.
На земле лежала морковка. Вернее, то, что от неё осталось. Она раскололась на три части, как глиняный горшок. Оранжевые осколки валялись в грязи, и каждый осколок тихонько плакал вместе с Зайчонком.
Мышонок задумался. Он потрогал дудочку, которая лежала у него за щекой. Потом вытащил её, подул, чтобы убедиться, что бабочки на месте. Бабочки были на месте. Они завозились внутри, и дудочка тихонько загудела.
— Слушай, — сказал Мышонок Зайчонку. — Я могу попробовать тебя вылечить. Но ты должен кое-что сделать.
— Что? — шмыгнул носом Зайчонок.
— Ты должен разрешить мне сыграть для твоих слёз. Не для тебя. Для твоих слёз. Потому что слёзы тоже умеют слушать.
Зайчонок не понял, о чём говорит Мышонок, но кивнул. Потому что хуже, чем сейчас, уже быть не могло.
Мышонок поднёс дудочку к губам. Он не знал никаких мелодий. Он не умел играть. Но он очень сильно захотел, чтобы Зайчонок перестал плакать. И эта мысль — тёплая, мягкая, пушистая — сама собой перетекла из его сердца в дудочку.
Дудочка вздохнула. И запела.
Звук был похож на скрип старой качели, на которой качаются воспоминания. Не громкий. Не красивый в обычном смысле. Но в каждой ноте жило что-то родное, что-то от маминого голоса, от первого снега, от тёплого молока в плошке.
Из дырочек вылетели бабочки.
На этот раз их было больше, чем в первый раз. Целое облачко радужных крыльев. Они не улетели в небо. Они опустились на голову Зайчонку. На его длинные уши. На мокрый нос. На распухшие веки.
Зайчонок замер.
Бабочки были лёгкими, как пух. Они не щипались и не кусались. Они просто сидели на его шёрстке и мелко-мелко перебирали лапками. Щекотно.
Очень щекотно.
Сначала Зайчонок попытался не смеяться. Он задержал дыхание. Зажмурился. Сжал губы в ниточку.
Но бабочки заползли ему за уши.
— Хи-хи, — вырвалось у Зайчонка.
Потом ещё одна бабочка села ему на кончик носа и начала танцевать.
— Хи-хи-хи! — засмеялся Зайчонок громче.
А потом ещё одна бабочка забралась ему под мышку.
И тут Зайчонок рассмеялся. Он засмеялся так, что все три морковных осколка подпрыгнули на земле. Он засмеялся так, что дождь над лесом прекратился. Он засмеялся так, что уши у него развернулись в разные стороны, как два флага радости.
— Ха-ха-ха! — кричал Зайчонок, катаясь по траве. — Ой, не могу! Ой, перестаньте! Ой, как щекотно!
Мышонок перестал играть. Бабочки, сделав своё дело, одна за другой влетели обратно в дудочку. Последняя бабочка задержалась, поцеловала Зайчонка в макушку и тоже исчезла.
Зайчонок лежал на спине, тяжело дышал и улыбался. Слёз на его мордочке не осталось. Вместо них там были две мокрые дорожки, по которым, казалось, кто-то только что проехал на маленьких радужных саночках.
— Морковка, — вдруг вспомнил Зайчонок и сел.
Морковка не лежала на земле осколками. Она стояла. Целая. И даже больше, чем была. Она стала золотой, как маленькое солнце, и от неё исходил сладкий запах, от которого у Зайчонка закружилась голова.
— Это… это та же морковка? — прошептал Зайчонок.
— Нет, — сказал Мышонок, пряча дудочку за щеку. — Это новая. Золотая. Её вырастили твои слёзы и мои бабочки. Говорят, если над сломанной вещью посмеяться от души, она становится прочнее, чем была.
Зайчонок взял морковку осторожно, двумя лапками. Она была тёплая.
— Спасибо, — сказал он. — А как зовут твою дудочку?
— У неё нет имени, — ответил Мышонок. — Она просто играет для тех, кому грустно.
— А можно, я приду к тебе, если мне снова станет грустно? — спросил Зайчонок.
— Приходи, — кивнул Мышонок. — Только сначала убедись, что грусть настоящая. А то мои бабочки не любят фальшивых слёз.
Зайчонок кивнул, схватил золотую морковку и убежал домой — показывать маме чудо. Мышонок остался один. Он достал дудочку, подул в неё легонько — и одна маленькая радужная бабочка вылетела, покружилась над его головой, села на ухо и прошептала:
— Ты сегодня сделал доброе дело. Спать будешь сладко.
Мышонок улыбнулся, сунул дудочку за щёку и пошёл домой, в свой лопух.
С тех пор в лесу появилась молва. Если кому грустно, если кто-то уронил самое дорогое, если слёзы текут ручьём и не останавливаются — нужно идти на поляну у Дрожащего болота, где стоит старая скрипка. Там живёт Мышонок с волшебной дудочкой.
Он не лечит болезни. Он не возвращает потерянное. Он просто играет.
А из дырочек вылетают радужные бабочки. Они садятся тебе на уши, на нос, на мокрые щёки. Им всё равно, что ты уронил морковку, разбил чашку или потерял дорогу. Они просто щекочут и смешат. А когда ты смеёшься — даже самая большая беда становится маленькой.
И золотой.
