«Мия и Коди и Песня Облачных Китов»: Волшебная приключенческая сказка / эпизод мультсериала «Мия и Коди» (2024)
Глава первая, где ветер поёт не ту песню
На самой высокой из высоких гор, там, где снег не тает даже в полдень, а облака лежат прямо на земле, как овечьи шкуры, жили двое друзей.
Мия, девочка с косами цвета спелой пшеницы, умела слушать тишину. А Коди, мальчик с вечно взлохмаченными вихрами, умел смешить даже камни. Каждое утро они встречали рассвет на краю скалы, называемой Орлиный Выступ, и смотрели в небо.
Небо там было не обычное. Оно дышало.
Потому что над вершинами, в бескрайних ледяных просторах, где воздух становился густым, как кисель, парили Облачные Киты.
Если вы никогда не видели Облачного Кита, представьте самую огромную гору, переверните её вверх брюхом, обмотайте серебряными звёздами и добавьте плавники из застывшего тумана. Они двигались медленно и важно, и каждый взмах их хвоста рождал бриз, а каждый выдох — целое течение ветра, которое уходило далеко в долины, чтобы там ласкать лица пастухов или кружить листья в осеннем танце.
Киты пели. Их песни были длинными, тягучими, похожими на шум далёкого моря, которое никто из горцев никогда не видел. Каждая нота этой песни была крошечным узлом погоды: высокая нота — ясное утро, низкая — дождик, трель — первый снег, а долгая, рокочущая пауза — самый спокойный в мире закат.
Мия и Коди знали это с детства. Но сегодня случилось нечто странное.
— Мия, — прошептал Коди, высовывая нос из шерстяного платка. — Моя правая ноздря чувствует, что ветер дует снизу вверх. А это неправильно.
Мия, которая в этот момент завязывала шнурки на своей меховой куртке, замерла.
— Ветры всегда дуют сверху вниз. Это закон Облачных Китов.
— Ну, твой закон только что споткнулся и покатился кубарем, — сказал Коди и чихнул.
И правда: порыв тёплого воздуха вдруг подул прямо из ущелья, закрутив сухой снег в бешеный хоровод. Где-то далеко внизу — они это видели с высоты — над цветущей долиной Грёз вдруг появилась чёрная туча. И полил ливень. А рядом, на Пастбищах Трёх Ручьёв, уже вторую неделю не было ни капли воды, и земля трескалась, как старая глиняная кружка.
— Плохи дела, — сказала Мия, и её голос прозвучал эхом среди скал.
И тут они услышали плач.
Он был очень высоким, тонким и дрожащим. Казалось, самая маленькая из ледяных сосулек заплакала. Мия и Коди обернулись и увидели прямо над Пиком Безмолвия крошечного Облачного Китёнка.
Он висел в воздухе боком, неуклюже вращаясь, и пытался что-то выдуть из своего длинного носа. Но вместо мощной волшебной песни из него вырывалось только жалкое: «Пф-ф-ф-у-у…»
Китёнок был размером с небольшую лодку, с полупрозрачной шкурой цвета утренней зари, на которой ещё не проявились все звёздные узоры взрослых китов. Глаза его были похожи на два огромных лунных камня, и из них текли настоящие облачные слёзы, которые, падая, превращались в мелкую морось.
— Это Шёпот, — узнала Мия. — Самый юный из всех. Виндрил рассказывал о нём. Шёпот должен был в этом году спеть свою первую песню полёта, песню, которая поднимает молодого кита в стратосферу на три дня и три ночи.
— И что? — спросил Коди, хотя уже догадался.
— Он потерял голос. Совсем.
Китёнок сделал ещё одну жалкую попытку. Открыл рот — и оттуда вылетела только горсть мелких ветряных пузырьков, лопнувших со смешным звуком «хлоп».
В этот же миг где-то внизу, в долине Эха, раздался оглушительный раскат грома среди ясного неба. А на восточных склонах начался снегопад посреди лета.
— Без песни Шёпота ветры схватятся в драке, — прошептала Мия. — Погода сойдёт с ума. И если мы ничего не сделаем, все ручьи пересохнут, а все сады замёрзнут.
Коди задрал голову. Шёпот испуганно посмотрел на них огромными глазами и вдруг… нырнул вниз, прямо в пропасть, унося за собой хвост из вихрящейся пыльцы горных цветов.
— Он нас боится, — сказал Коди. — Или стесняется. Я бы тоже стеснялся, если бы вместо песни у меня вылетали пузыри.
— Бежим к Виндрилу, — решила Мия. — Старейшина знает всё о песнях китов. Если кто и сможет нам помочь — только он.
И они побежали. По тропе, где каждый шаг утопал в ватных облаках, где камни пахли грозой, а ветер шептал их имена. Тропа вилась между сталагмитами вечного льда, перепрыгивала через трещины, из которых сочился фиолетовый пар, и наконец вывела к пещере, похожей на разинутую пасть спящего дракона.
Над входом в пещеру висела табличка, вырезанная на языке древних ветров: «Не шуметь. Туман курит трубку».
— Он тут, — прошептал Коди и вошёл первым.
Внутри пещеры было тепло и сыро. Посередине, на троне из спрессованных перистых облаков, сидел старик. Вернее, сначала казалось, что там сидит просто густой молочный туман в плаще. Но потом туман шевельнулся, и из него высунулся длинный нос, а из-под капюшона вывалилась борода, которая не заканчивалась никогда. Она струилась по полу, закручивалась в спирали и вытекала из пещеры наружу, смешиваясь с настоящими облаками.
Это был Виндрил, Хранитель Старых Ветров.
— Знаю, знаю, — сказал он голосом, похожим на шуршание сухой травы. — Шёпот нем. Ветры обезумели. Мир катится в пропасть, и все спрашивают: «Почему?»
Он глубоко вздохнул, и его борода на секунду втянулась обратно.
— А потому, дети, что злой вихрь по имени Хрип — вы о нём не слышали, и хорошо — украл у Шёпота ноты. Не все, конечно. Десять главных нот. Те самые, из которых складывается Песня Полёта. Без них голос кита — пустая шелуха.
— Каких нот? — спросил Коди, задрав голову. — Ноты — это такие чёрные точки на бумаге? У нас в школе их учат, но я всегда путаю «до» и «соль».
Виндрил засмеялся, и его смех был похож на раскат далёкого грома, не страшного, а весёлого.
— Нет, мальчик. Ноты Облачных Китов — это крошечные жемчужины звука, которые кит выдыхает вместе с песней. Каждая нота — это кристаллик застывшего ветра. У каждой есть свой цвет: у ноты «Утро» — розовый, у ноты «Ветер-С-Моря» — синий, у ноты «Спящий-Снег» — белый с серебром. Хрип разорвал песню Шёпота на куски и разбросал ноты по Пику Безмолвия. Они застыли в ледяных кристаллах.
— И как их освободить? — спросила Мия, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который делает обычную девочку героиней.
Виндрил наклонился к ней так близко, что его туманное дыхание защекотало ей щёку.
— Их нужно пропеть, — сказал он. — Не просто спеть, а пропеть от всего сердца. Каждый ледяной кристалл содержит одну украденную ноту. Чтобы он растаял и отпустил её, нужно в точности воспроизвести эту ноту голосом. И не просто голосом — голосом, полным истинного чувства: радости, грусти, надежды или отваги. Но есть одна беда.
— Какая? — спросили Мия и Коди хором.
— Вы не умеете петь как киты. Вы люди. Ваши голоса слишком низкие и шершавые. Но… — Виндрил хитро прищурился, и из его бороды вылетел маленький вихрь, закруживший над их головами. — Я научу вас Песне Ветра. Это древняя мелодия, которую первые пастухи пели, чтобы договариваться с небом. Она короткая, всего семь нот. Но если вы пропоёте её вместе, в унисон, ваши голоса сольются в один чистый луч, способный растопить любой лед.
Коди почесал затылок.
— А если я спою фальшиво? Я вообще в прошлый раз на уроке пения перепутал «ля» с коровой. Она замычала.
— Тогда кристалл не растает, а взорвётся маленьким градом, — серьёзно сказал Виндрил. — И вы замёрзнете. Но выбора нет. Хотите спасти Шёпота и погоду во всех трёх долинах — идите на Пик Безмолвия. Завтра на рассвете.
Мия и Коди переглянулись.
— Идём, — сказала Мия.
— Конечно, идём, — вздохнул Коди. — Мне всё равно обещали, что в этой сказке будет горячий чай. А чая без нормальной погоды не бывает.
Виндрил кивнул и начал петь.
Глава вторая, где нота «Отвага» застряла в горле у Коди
Всю ночь они учились Песне Ветра.
Виндрил сидел на своём облачном троне и медленно, как мёд, текущий с ложки, выводил мелодию. Она была странной: начиналась с глубокого, грудного «Ху-у-у», как выдох старой сосны, потом поднималась вверх на тонком «Си-и-и-и», похожем на писк комара, а потом резко падала вниз на гулком «Рр-р-р», от которого у Коди начинали стучать зубы.
— Это не пение, — жаловался Коди, сидя на корточках в углу пещеры. — Это корова пытается взлететь. У меня горло болит.
Мия, напротив, схватывала всё на лету. Она закрыла глаза, представила, что она — не человек, а маленькое облако, несущееся над горами, и запела. Чисто, высоко и так тепло, что в пещере даже растаяла одна сосулька.
— У неё дар, — кивнул Виндрил. — А ты, Коди, просто боишься. Ты зажимаешь голос в кулак, а надо открыть его, как ладонь.
— Я не боюсь, — обиделся Коди. — Я просто экономлю голос. Вдруг пригодится.
— Спой, — мягко сказала Мия. — Как будто зовёшь друга издалека.
Коди закрыл глаза. Он представил самое тёплое, что было в его жизни: как однажды зимой он потерялся в метели, а его пёс Гром нашёл его по одному только свисту. Свист Коди тогда был дрожащим и жалким, но пёс услышал.
Коди открыл рот и…
…из него вылетело не пение, а хриплое карканье. Из стены пещеры посыпались мелкие льдинки.
— Не кристалл, но хотя бы град, — заметил Виндрил. — Прогресс.
До рассвета оставался час, когда Мия наконец нашла способ. Она подошла к Коди, взяла его за руку и сказала:
— Спой вместе со мной. Не отдельно. Вместе. Я начну, а ты просто вступи, когда почувствуешь, что твой голос хочет присоединиться.
Она запела. Тихо, как весенняя капель. И Коди вдруг почувствовал, как его голос сам собой, без всякого усилия, подхватил мелодию. Сначала неуверенно, потом всё громче и чище. Их голоса сплелись, как две нити в одной верёвке, и в пещере вдруг подул ровный, ласковый ветерок.
— Достаточно, — сказал Виндрил и улыбнулся бородой, которая от счастья закрутилась штопором. — Идите. Но помните: вам нужно собрать десять нот. Каждая нота — это маленькое испытание. И не все ноты поются от радости. Есть ноты, которые поются от печали, от страха, от надежды. Если вы ошибётесь чувством — кристалл не откроется.
Он протянул им по небольшому амулету: Мие — из застывшего ветра синего цвета, Коди — из белого, похожего на снежинку, которая никогда не тает.
— Это голосовые накопители, — объяснил старейшина. — Каждую освобождённую ноту положите в амулет. Когда соберёте все десять, отнесите их Шёпоту. Он вдохнёт их, и его голос вернётся.
— А где мы найдём Шёпота? — спросила Мия.
— Он сейчас прячется в Пещере Плачущего Эха, за перевалом Трёх Ветров. Но сначала — ноты. Идите. Время — как горная река: не повернёшь назад.
Они вышли из пещеры. На востоке только начинало розоветь. Пик Безмолвия, куда им нужно было подняться, стоял чёрным зубом на фоне светлеющего неба. Вокруг него кружились странные тени — остатки того самого злого вихря Хрипа, который, по слухам, состоял из спрессованной зависти и старого, никому не нужного гнева.
— Ты готов? — спросила Мия, затягивая потуже шнурки.
— Нет, — честно сказал Коди. — Но мне не впервой бояться. Пошли.
И они шагнули на тропу, которая вела вверх. Туда, где воздух становился таким тонким, что слова падали быстрее, чем произносились. Туда, где каждый их шаг был слышен всем ветрам на три долины вокруг.
Глава третья, где ледяной кристалл поёт о матери
Первый кристалл они нашли быстрее, чем думали.
Тропа круто свернула влево, обогнула скалу, похожую на спящего медведя, и вывела на небольшую ровную площадку. Здесь, в углублении между двумя сталагмитами, лежало что-то, что переливалось всеми цветами утренней зари. Это был кристалл размером с кулак Коди, совершенно прозрачный, но внутри него мерцала крошечная розовая жемчужина.
— Нота «Утро», — прочитала Мия, вспомнив уроки Виндрила. — Она поётся от радости, что новый день настал.
— Ну, это легко, — сказал Коди и откашлялся. — Я люблю утро. Особенно когда в кружке есть горячий какао.
Он запел Песню Ветра. Мия подхватила. Вдвоём они вытянули первые четыре ноты — и кристалл засветился ярче, но не растаял. Наоборот, по его поверхности пробежала трещина, и оттуда вырвался холодный шипящий звук.
— Остановись! — крикнула Мия. — Не то чувство!
— Какое? — растерялся Коди. — Я же радуюсь!
— Ты не радуешься утру. Ты радуешься какао. А это разные вещи.
Коди задумался. Он посмотрел на розовый край неба, на то, как первые лучи солнца касаются далёких вершин, как из ущелья поднимается лёгкий туман, пахнущий мятой и снегом. И вдруг он вспомнил, как в детстве, когда ему было три года, мама будила его всегда одной и той же фразой: «Смотри, Коди, утро пришло. Оно принесло тебе целый день чудес».
Он не знал, куда делась его мама. Просто однажды её не стало. Но утро всегда оставалось.
Коди закрыл глаза, глубоко вздохнул и запел снова. На этот раз его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём была такая чистая, ничем не замутнённая радость бытия, что Мия ахнула.
И кристалл растаял. Не разбился, не лопнул, а просто превратился в тёплый летний дождик, который окатил их с головы до ног. А розовая жемчужина — нота «Утро» — взлетела в воздух, покружилась и сама упала в амулет Мии.
— Один, — сказала Мия.
— Семь осталось, — поправил её Коди. — Или девять? Виндрил сказал десять. У нас одна, значит, осталось девять. Я гений счёта.
— Ты гений чувства, — улыбнулась Мия и потрепала его по мокрым волосам.
Они пошли дальше. Тропа становилась круче, и вскоре им пришлось карабкаться на четвереньках. Ледяные шипы на скалах царапали куртки, а ветер, озлобленный отсутствием песни Шёпота, то бросал им в лицо горсти колючего снега, то вдруг затихал, оставляя в полной, звонкой тишине, от которой закладывало уши.
Второй кристалл висел в воздухе прямо над пропастью. Он был ярко-синий, и внутри него пульсировала бирюзовая нота.
— Нота «Тоска по дому», — определила Мия, едва взглянув. — Её нужно петь от печали.
— Я не печален, — сказал Коди. — Я проголодался. Это разные вещи.
— Тогда вспомни что-нибудь грустное.
Коди задумался. Он вспомнил, как однажды потерял свою любимую шапку — ту самую, с помпоном, которую вязала бабушка. Но это была не настоящая печаль, а так, досада. Кристалл даже не шелохнулся.
Тогда попробовала Мия. Она закрыла глаза и подумала о доме, который остался далеко внизу, о своей комнате с ковриком у печки, о том, как бабушка ставит на стол горячий чайник и пахнет мятой. Она запела — и её голос задрожал.
Кристалл засветился, поколебался… и замер.
— Не хватает, — прошептал Коди. — Твоя печаль слишком светлая. А здесь нужна печаль тёмная, настоящая, когда кажется, что всё потеряно.
Мия открыла глаза. Она посмотрела на Коди, а потом в пропасть, где далеко-далеко плыли клочья тумана. И вдруг она поняла, что нужно спеть.
Она спела не о доме. Она спела о том, как однажды её младший брат потерялся в лесу. Как она искала его три часа, как плакала от бессилия, как кричала в темноту, и никто не отвечал. А потом брат нашёлся — спящий под кустом, просто устал и лёг. И это была самая большая радость, но перед ней была самая большая печаль.
Мия запела эту печаль. Чисто, без слёз, но так, что у Коди сжалось сердце.
Кристалл лопнул, как мыльный пузырь, и синяя нота сама прыгнула в амулет.
— Две, — выдохнула Мия.
— Ты плачешь? — спросил Коди.
— Нет, — сказала Мия и улыбнулась. — Это просто дождь прошёл.
Они пошли дальше. Солнце поднялось выше, но теплее не стало. Наоборот, чем выше они забирались, тем холоднее был ветер, тем острее кололись ледяные иглы. Третий кристалл они нашли через час, четвёртый — через два, пятый — уже под вечер.
Каждая нота давалась им с трудом. Нота «Гнев» (красная) потребовала, чтобы Мия вспомнила, как её обманул торговец на базаре. Она спела этот гнев так, что вокруг засверкали молнии. Нота «Страх» (чёрная) досталась Коди, который спел свой страх перед высотой. Он стоял на краю обрыва, дрожал, но спел — и кристалл растаял от чистоты его испуга.
И вот уже восемь нот лежали в амулетах. Оставалось две.
— Девятая, — прочитал Коди, глядя на очередной кристалл, который застрял в расселине скалы. Он был золотой, как мёд, и переливался изнутри.
— Нота «Надежда», — сказала Мия. — Её поют от веры в чудо, когда чуда не видно.
— Это легко, — сказал Коди. — Я всегда надеюсь на ужин. Даже когда ужина нет.
Он запел. Но кристалл не отреагировал. Пропела Мия — кристалл только треснул, но не растаял.
— Не то, — сказала Мия. — Надежда не про ужин и не про то, что завтра будет лучше. Надежда — это когда всё плохо, всё потеряно, а ты всё равно идёшь вперёд. Просто потому, что иначе нельзя.
Они сидели на камне, глядя, как солнце садится за Пик Безмолвия, и думали. Потом Коди тихо сказал:
— Знаешь, я ведь не знаю, вернётся ли когда-нибудь моя мама. Я надеюсь. Но не надеюсь. Я просто… иду. Каждый день иду. И, наверное, это и есть надежда.
Он не стал петь. Он просто сел поудобнее, положил руки на колени и начал напевать Песню Ветра шёпотом. Без громких нот, без красивых переходов. Просто так, как если бы он шёл по длинной-длинной дороге, в конце которой его никто не ждёт — но он всё равно идёт.
И кристалл растаял. Тихо, без вспышки, просто превратился в лужицу света, из которой выпорхнула золотая нота и легла в амулет Коди.
— Девять, — сказала Мия. — Осталась последняя. Самая трудная.
Они знали, какая это нота. Виндрил предупредил: десятая нота — «Жертва». Она поётся не от чувства, а от поступка. Её нельзя спеть просто так. Чтобы нота «Жертва» освободилась, нужно отдать что-то по-настоящему дорогое. Не игрушку, не сладость. А часть себя.
— Где она? — спросил Коди.
— На самой вершине, — ответила Мия и показала рукой вверх.
Пик Безмолвия возвышался над ними, покрытый синими тенями. И в самом центре его, там, где не росло ничего, кроме вечного льда, висел огромный кристалл размером с человека. Внутри него билась белая, как первый снег, нота.
Глава четвёртая, где Коди отдаёт свой смех
Они поднялись на вершину к полуночи.
Луна висела огромным серебряным шаром, и её свет дробился в гранях последнего кристалла, превращаясь в тысячи маленьких радуг. Вокруг было тихо — так тихо, что они слышали, как внутри их собственных тел бьётся кровь.
— Нота «Жертва», — прошептала Мия, касаясь пальцами ледяной поверхности. — Она не растает от пения. Только если кто-то из нас откажется от самого ценного своего качества.
— От какого качества? — спросил Коди.
— Не знаю. Но Виндрил сказал, что кристалл сам вытянет то, что нужно.
Мия глубоко вздохнула и запела Песню Ветра в последний раз. Её голос был чист и прекрасен. Коди подхватил. Они пели вместе, как учились, как пели всю дорогу, как два сердца, бьющихся в унисон. Кристалл засветился, внутри него что-то зашевелилось, и вдруг…
Из Мии вылетела тонкая серебряная нить. Она тянулась от её горла к кристаллу, и Мия почувствовала, как что-то важное покидает её. Её умение слушать. Та самая способность слышать тишину, которая делала её лучшей ученицей Виндрила. Без неё её голос станет обычным — громким, но пустым.
— Нет! — крикнул Коди. — Не забирайте!
Но Мия не остановилась. Она продолжала петь, хотя с каждой секундой её голос терял глубину. Серебряная нить почти коснулась кристалла…
И тут Коди сделал то, чего от него никто не ждал.
Он выбежал вперёд, заслонил Мию собой и запел громко, во весь голос, так, что задрожали скалы. Он запел не Песню Ветра — он запел просто так, от отчаяния, от любви, от злости. Он запел самую глупую песенку, которую знал: «Жил-был у бабушки серенький козлик».
Но он вложил в неё всё, что у него было. И кристалл, который уже почти взял дар Мии, вдруг повернулся к Коди.
И вытянул из него его смех.
Коди почувствовал, как внутри него что-то щёлкнуло, как будто лопнула струна. Его лицо стало серьёзным — впервые в жизни по-настоящему серьёзным. Он попытался улыбнуться, но уголки губ не поднимались. Он попытался хихикнуть — и не смог.
Кристалл растаял с тихим звоном, и белая нота упала в амулет. Десятая.
— Коди, — прошептала Мия, прижимая руки к груди. — Что ты сделал?
— Отдал, — сказал Коди. Его голос был ровным, без привычной весёлой нотки. — Как ты отдала бы свой слух. Но я быстрее. И вообще, смех — это не главное.
— Это главное! — воскликнула Мия. — Ты — самый смешливый человек на свете! Без смеха ты… ты…
— Буду просто человеком, — закончил Коди. — Пойдём. Шёпот ждёт.
Они спустились с Пика Безмолвия в полной тишине. Коди не шутил, не подкалывал, не дразнил ветер. Мия боялась на него смотреть.
Глава пятая, где Шёпот обретает голос, а Коди — кое-что получше
Пещера Плачущего Эха находилась за перевалом, в месте, где ветер не дул никогда. Там царила вечная, ватная тишина, и даже собственные шаги казались чужими.
Маленький Облачный Кит Шёпот лежал на боку, свернувшись в клубок, и казался ещё меньше, чем прежде. Его звёздные узоры потускнели, а из глаз время от времени выкатывались облачные слёзы, превращавшиеся на лету в ледяные крупинки.
— Мы принесли, — тихо сказала Мия, доставая амулеты. Десять нот, собранных воедино, засветились мягким радужным светом. — Твои ноты, Шёпот.
Китёнок открыл один глаз. В нём было столько надежды и страха одновременно, что у Мии защемило сердце.
— Тебе нужно их вдохнуть, — сказал Коди. — И спеть. Спеть свою Песню Полёта. Слышишь?
Шёпот неуверенно кивнул. Мия высыпала ноты из амулетов в воздух, и они закружились вокруг китёнка разноцветным роем: розовая, синяя, золотая, белая, красная, чёрная, зелёная, фиолетовая, серебряная и бирюзовая. Каждая пульсировала своим ритмом.
Шёпот открыл рот. Вдохнул.
И ничего не произошло.
Он вдохнул снова — и ноты вошли в его горло, но застряли где-то внутри, не находя выхода. Китёнок захрипел, закашлялся, и из него снова вылетели только жалкие ветряные пузыри.
— Не может, — прошептала Мия. — Даже с нотами… Он так долго молчал, что забыл, как петь.
— Забыл? — Коди нахмурился. — Так не бывает. Нельзя забыть то, что у тебя в сердце.
Он подошёл к Шёпоту вплотную, положил ладонь на тёплый, влажный бок китёнка и сказал:
— Слушай. Я тоже не умею смеяться. Только что отдал свой смех за твою последнюю ноту. И знаешь что? Я не знаю, вернётся ли он когда-нибудь. Но я тут. Я стою. И ты тут. И ты можешь хотя бы попробовать.
Мия подошла с другой стороны. Она взяла Коди за руку, а другой рукой коснулась носа Шёпота.
— Спой с нами, — сказала она. — Не голосом. Сердцем.
И они запели. Втроём — Мия своим чистым, уже лишившимся волшебного слуха, но от того ещё более человеческим голосом, Коди своим ровным, без смешинки, но полным отчаянной нежности голосом, и Шёпот… который сначала просто открывал рот, а потом внутри него что-то щёлкнуло.
Из глубин его огромного, как пещера, тела поднялся звук. Сначала низкий, похожий на стон далёкой горы. Потом он пополз вверх, зазвенел, рассыпался на тысячу серебряных колокольчиков и вдруг превратился в песню.
Не в ту песню, которую он потерял. В новую. В ту, которая родилась только что, здесь, в этой пещере, из двух человеческих голосов и одного израненного китячьего сердца.
Песня была о том, как терять и находить. О том, как отдавать и получать. О том, как маленький китёнок может поднять всех ветры мира, если рядом есть те, кто не бросит.
Шёпот запел. И его голос разнёсся по всем трём долинам, по всем семи перевалам, по всем пещерам и ущельям. Там, где была засуха, пошёл тихий ласковый дождь. Там, где бушевал ураган, ветер вдруг улёгся, превратившись в лёгкий бриз, пахнущий мёдом. А там, где летом выпал снег, он растаял за минуту, и из земли вылезли первые подснежники.
Шёпот взмахнул хвостом и взлетел. Не неуклюже, не боком, а гордо, красиво, как и положено Облачному Киту. Он поднялся к звёздам, сделал круг над вершиной и вернулся обратно, свернувшись калачиком рядом с Мией и Коди.
Из его глаз текли слёзы, но на этот раз это были слёзы счастья, и они падали тёплым, ласковым дождём.
— Спасибо, — прошептал кит. Это были его первые слова, сказанные человеческим голосом.
— Не за что, — сказала Мия и улыбнулась.
А потом произошло чудо.
Внутри Коди что-то щёлкнуло снова. На этот раз — тихо и радостно. Он почувствовал, как уголки его губ сами собой поднимаются вверх, как в груди разливается тепло, и он рассмеялся.
Тихо сначала. Потом громче. Потом так, что эхо разнесло его смех по всей пещере и далеко за её пределы.
— Вернулось! — закричал Коди, подпрыгивая. — Смех вернулся!
— Нота «Жертва», — поняла Мия. — Ты отдал смех не навсегда. Ты отдал его, когда это было нужно, и мир вернул его тебе вдвойне.
— Втройне! — заорал Коди и закувыркался по мягкому мху, которым была устлана пещера.
Шёпот смотрел на них, и в его огромных глазах отражались звёзды.
Глава шестая, где ветры поют хором
На следующий день Виндрил устроил пир на весь мир.
Он пригласил всех Облачных Китов, которые собрались над вершиной огромным серебристым хором, и они пели все вместе. Их песни сплетались с песнями ветров, а те — с голосами птиц и шумом горных ручьёв. Музыка стояла такая, что даже камни, казалось, начали подпевать.
Мия и Коди сидели на спине у Шёпота, который вырос за ночь чуть ли не вдвое и теперь гордо нёс их над пропастями, показывая свои новые звёздные узоры.
— Смотри, — показал Коди вниз. — Там, в долине, люди танцуют. Погода наладилась.
— Теперь наладится, — кивнул Виндрил, паря рядом на своём облачном троне. Его борода от удовольствия вилась сложными кренделями. — Шёпот теперь самый сильный певец среди молодняка. Он научился петь не просто ноты, а целые истории. А это дорогого стоит.
— А мы? — спросила Мия. — Мы останемся здесь? Или нам пора домой?
Виндрил посмотрел на них долгим, мудрым взглядом.
— Дом там, где тебя ждут, — сказал он. — А вас теперь ждут везде. И на земле, и в небе. Вы — друзья Облачных Китов. Это звание повыше любого другого.
Шёпот наклонил голову и лизнул Мию шершавым, как наждак, языком. От этого «лизка» волосы её встали дыбом, но она только рассмеялась.
— Мы ещё придём, — пообещал Коди. — Потому что ты, Шёпот, должен выучить одну песенку. Про серенького козлика. Это очень важно для равновесия ветров.
Шёпот серьёзно кивнул. И, наверное, он её правда выучил. Потому что тем вечером, когда Мия и Коди спускались обратно по горной тропе к своей деревне, они услышали за спиной высокий, по-китовьи тягучий напев:
«Жил-был у ба-а-абушки се-е-еренький ко-о-озлик…»
Ветер мягко подхватил мелодию и понёс её вниз, в долины, к людям, чтобы те никогда не забывали: настоящая магия — это не волшебные палочки и не заклинания. Настоящая магия — это голос, который не боится петь. И сердце, которое не боится отдавать.
А если вы когда-нибудь окажетесь в горах и услышите, как ветер напевает что-то необычное — прислушайтесь. Возможно, это Шёпот передаёт вам привет от Мии и Коди.
И обязательно улыбнитесь в ответ. Потому что смех, как и песня, способен вернуть равновесие даже в самый штормовой день.
