В одном лесу, где сосны касались макушками звезд, а папоротники росли выше головы самого старого лося, жил Ежик. Лес этот был не простой: после заката с каждым листа начинала течь тихая, серебряная роса. И если приложить ухо к земле, можно было услышать, как растут грибы.
Ежик жил под корнями старого дуба. Каждую ночь он выходил на тропинку, где висели самые большие паутинки. Он аккуратно, кончиком носа, собирал с них капельки лунного света. Не весь свет, а только тот, что пахнет мятой и покоем. Дома он садился на пенек, брал свои иголки вместо веретен и прял. Он прял тонкие, невесомые нити. Нитки получались такие, что если на них подуть — они сами поют.
Зачем ему были эти нитки?
А нитки он дарил Старому Барсуку. Барсук жил на другой стороне оврага, в норе, где вечно царил сумрак. Барсук так долго жил на свете, что его глаза устали. Он уже плохо различал, где вечер, а где утро, и часто натыкался на коряги.
Однажды утром Ежик принес ему очередной клубок лунных нитей.
— Ты опять меня балуешь, колючий, — проворчал Барсук, но лапой взял клубок осторожно. — Только толку от них? Я свет вижу, а тропу — нет. Темно мне, Еж.
— А ты обмотай ниткой свою палку, — сказал Ежик и убежал собирать малину.
Барсук вздохнул. Его палка, суковатая, видавшая виды, стояла у входа. Он обмотал её лунной нитью. Раз обмотал — палка слабо засветилась. Два обмотал — по коре пошли синие искры. Три обмотал — и вдруг вся палка стала прозрачной, как вода в ручье.
Барсук оперся на неё и вышел из норы.
И тут случилось чудо.
Куда ни ступала его трость, там земля начинала светиться изнутри. Каждый шаг рождал под лапами мягкое, матовое сияние. Тропинка, что вела от барсучьей норы к дубу Ежика, засияла, будто кто-то разлил молоко, смешанное со звездами.
Барсук замер.
Вдруг из-за куста показался Зайчонок. Он трясся всем телом, потому что только что ему померещился Волк.
— Ой! — пискнул Зайчонок. — Тропинка светится! Теперь я не заблужусь!
— Не заблудишься, — тихо сказал Барсук. — Теперь тут всегда будет светло.
Из норы высунулась Мышка-норушка. Протерла глазки.
— А можно я тоже по светлой тропинке побегаю? А то я боюсь лунного света на небе — он слишком высокий.
— Бегай, — улыбнулся Барсук и постучал тростью о землю.
От удара из-под листьев выпорхнули крошечные светлячки, да не простые, а лунные. Они сели на уши Зайчонку, на лапки Мышке, на иголки Ежику, который как раз вернулся с малиной.
Ежик оглянулся.
Весь лес, от края до края, переливался спокойным серебряным светом. Темноты больше не было. Вместо неё была мягкая, добрая полутьма, в которой каждому зверю было уютно, как в маминых объятиях.
Барсук подошел к Ежику, присел на корточки и прошептал:
— Знаешь, почему у тебя получились такие нитки? Потому что ты не просто свет собирал. Ты в каждую нитку свое доброе сердце вплетал.
Ежик смутился, свернулся клубочком и покатился под дуб. Но все видели, как из-под его иголок тоже сыплются маленькие, едва заметные, золотые искорки.
С того вечера в лесу никто не боялся темноты. Даже самый маленький мышонок знал: если станет страшно — нужно просто выйти на лунную тропинку. Она сама приведет туда, где тебя ждут.
А старый Барсук до сих пор ходит с сияющей тростью и каждому, кто проходит мимо, шепчет:
— Нити не рвите. Добро долго прядут, а распускается оно в один миг.
Так и живут. Тихо. Светло. По-доброму.
