Глава первая, в которой теряется любимая машинка
Мальчика звали Миша. Ему было шесть лет, и у него была самая лучшая в мире игрушка — машинка на пульте управления. Машинка была красная, с жёлтыми молниями на дверцах и с надписью «Вихрь» на капоте. Она умела разгоняться до такой скорости, что хомяк в клетке падал с колеса от удивления. Она умела разворачиваться на месте и заезжать в самые узкие щели под диваном. А ещё она умела светиться в темноте зелёным светом — Миша специально вклеил в фары маленькие светодиоды.
Он взял машинку в парк в воскресенье. Солнце светило ярко, на дорожках лежали золотые листья, а в воздухе пахло жареными семечками и последним теплом. Миша носился по асфальтовым дорожкам за своей машинкой, жужжал пультом, смеялся и представлял, что он — гонщик на соревнованиях «Формула-Листопад».
— Вихрь, вперёд! — кричал он. — Обгоняй всех!
Машинка послушно виляла между лужами, объезжала голубей и один раз даже проскочила между ног у тёти с мороженым. Тётя охнула, но не упала, и Миша выдохнул с облегчением.
А потом случилось то, что случается только в самых грустных историях. Миша отвлёкся. Он увидел, как мальчик на качелях взлетел выше крыши, и на секунду засмотрелся. Пальцы на пульте дрогнули. Машинка вильнула, выскочила на газон, перелетела через бордюр и… исчезла.
Нет, она не разбилась и не взорвалась. Она просто закатилась под старую скамейку, с которой уже слезла вся краска, а потом в какой-то люк. Или в нору. Или в щель между мирами. Миша не понял. Он подбежал к тому месту, где в последний раз видел зелёный свет фар, и увидел только дыру в земле. Не очень большую — размером с теннисный мяч, но очень тёмную. Тёмную настолько, что в ней исчезал даже солнечный луч.
— Вихрь! — позвал Миша. — Выходи!
Дыра молчала. Миша сунул в неё руку — пусто. Достал палку, засунул глубже — палка ушла целиком, и не было слышно, как она стукнулась о дно. Потому что дна не было.
Миша заплакал. Он плакал так громко, что на скамейке рядом зашевелилась старушка в пуховом платке.
— Чего ревёшь, малец? — спросила она голосом, похожим на треск сухой ветки.
— Машинка пропала, — всхлипнул Миша. — Самая лучшая. Вихрь.
— А-а, — протянула старушка. — В Заброшку укатилась. Не горюй. Может, вернётся. А может, и нет. Заброшка редко возвращает.
— Что такое Заброшка? — спросил Миша, вытирая слёзы рукавом.
Старушка посмотрела на него внимательно, помолчала, а потом сказала:
— Город забытых игрушек. Туда попадают все, кого потеряли. Кого не нашли. Кого выбросили. Кого разлюбили. Живут они там своей жизнью. А вход — вот в такие дыры. Только детям вход не положен.
— А я всё равно пойду! — заявил Миша.
— Иди, — усмехнулась старушка и достала из кармана вязаный носок, который, видимо, штопала. — Только назад не обещаю.
Она встала, кряхтя, и ушла по аллее, оставив Мишу одного с дырой в земле, в которую провалилась его мечта.
Глава вторая, в которой приходит время ночных сборов
Вечером того же дня Миша сидел на своей кровати и перебирал игрушки. Пластмассовые солдатики лежали в коробке. Плюшевый пингвин с оторванным крылом сиротливо свешивался с полки. Робот-трансформер, у которого сломалась правая рука, стоял в углу, притворяясь башней.
А в самом дальнем углу шкафа, завернутый в старую футболку папы, лежал Лабубу.
Лабубу Тяни-Толкай. Эту игрушку Мише подарила бабушка, когда ему исполнилось два года. Лабубу был странным: с одной стороны у него была голова с добрыми глазами и улыбкой, а с другой стороны — точно такая же голова, только глаза были грустными, а улыбка — наоборот, перевёрнутой. Бабушка говорила: «Это Тяни-Толкай. Куда ни потянешь — везде лицо. Никогда не бывает один». Тело у Лабубу было длинным, как гусеница, с множеством маленьких ножек, заканчивающихся присосками. И внутри что-то перекатывалось — как будто там жила маленькая горошина.
Миша не играл с Лабубу уже года два. Игрушка казалась ему слишком простой. Она не стреляла, не ездила, не светилась и не говорила. Она просто лежала и ждала. Но сегодня, когда Мише было особенно грустно, он вдруг вспомнил про неё.
Он достал Лабубу из шкафа, стряхнул пыль (которая, кстати, не пахла пылью, а пахла почему-то ванилью и старыми книгами) и положил на подушку.
— Лабубу, — сказал Миша. — Моя машинка укатилась в город Заброшку. Я хочу её найти. Ты не знаешь дорогу?
Лабубу молчал. Игрушки же не умеют говорить.
Но в полночь, когда мама выключила свет в коридоре и вся квартира погрузилась в сон, Миша почувствовал, что подушка под его головой зашевелилась. Он открыл глаза. На краю кровати сидел Лабубу. Не как игрушка, а как живой — на его длинном теле переливались мягкие золотистые огоньки, и обе головы (и весёлая, и грустная) смотрели на Мишу.
— Привет, — сказала весёлая голова голосом, похожим на журчание ручейка.
— Здравствуй, — вздохнула грустная голова голосом, похожим на шум дождя.
Миша не испугался. Почему-то в игрушках, которые долго лежат в шкафу, он всегда подозревал скрытую жизнь.
— Ты Лабубу? — спросил он шёпотом.
— Я — Лабубу Тяни-Толкай, — сказала весёлая голова. — Я смотрю вперёд и вижу радость.
— А я — Лабубу Тяни-Толкай, — сказала грустная голова. — Я смотрю назад и вижу потери. Вместе мы — целое.
— Ты знаешь про Заброшку? — спросил Миша.
— Знаю, — ответили обе головы хором. — Мы — Смотрители Входа. Точнее, были Смотрителями, пока нас не забыли. Но это долгая история. Хочешь вернуть машинку?
— Хочу, — твёрдо сказал Миша.
— Тогда делай три вещи, — сказала весёлая голова. — Первое: возьми с собой самую ненужную игрушку.
— Второе: возьми с собой самую нужную, — добавила грустная.
— Третье: не оглядывайся, когда будем входить в дыру, — закончила весёлая.
Миша подумал. Самой ненужной игрушкой был резиновый крокодил с откушенным хвостом (это всё хомяк). Самой нужной — конечно, Лабубу. Он сунул крокодила в карман пижамы, взял Лабубу в руки и спросил:
— А как попасть в дыру? Она же в парке, а я в кровати.
— Дыры везде, — сказала грустная голова. — Просто надо знать, куда смотреть. Смотри под кровать.
Миша заглянул под кровать. Там, где обычно лежали пыльные коробки с конструктором, сейчас зияла чёрная круглая дыра — точно такая же, как в парке, только поменьше.
— Прыгай, — сказала весёлая голова.
Миша глубоко вздохнул и прыгнул.
Глава третья, в которой город оказывается не таким уж мёртвым
Падение было долгим, но не страшным. Миша летел вниз, как лист с дерева — плавно, покачиваясь. Вокруг него проплывали странные вещи: одна носок, вторая носок, три пуговицы, сломанная расчёска, пятак 1991 года, пластмассовая вилка. Всё то, что люди теряют и забывают. Всё это кружилось в воздухе, как мусор в водовороте, и постепенно оседало вниз.
— Держись за меня, — сказал Лабубу. — И не отпускай.
Миша прижал игрушку к груди. Лабубу был тёплым. Обе его головы смотрели в разные стороны и что-то тихо напевали — весёлая припев, грустная куплет. Песня была странной, без слов, но Мише почему-то захотелось улыбнуться и заплакать одновременно.
Наконец, внизу показался свет. Не солнечный, а какой-то тусклый, ламповый, цвета старого янтаря. Миша приземлился — мягко, как на перину — и открыл глаза.
Он стоял на площади города Заброшка.
Если вы когда-нибудь пробовали представить город из старых вещей, то, наверное, представили что-то серое и унылое. Ничего подобного. Заброшка была прекрасна и ужасна одновременно.
Дома здесь были сделаны из картонных коробок, из-под телевизоров и холодильников. Крыши — из раскрытых книжек с потрёпанными страницами. Улицы вымощены пластинками от конструктора «Лего». Фонарные столбы — старые настольные лампы на гнущихся ножках, которые тихо гудели и мигали тусклым светом. Вместо деревьев росли сломанные лыжные палки, на которых вместо листьев висели разноцветные лоскутки ткани.
А по улицам ходили игрушки.
Миша увидел плюшевого мишку с зашитым животом, который шёл, опираясь на палочку от эскимо. Увидел куклу без одной руки, но с очень красивым платьем, которое было сшито из маминых старых перчаток. Увидел заводного робота, который дёргался и издавал звуки «бз-бз-з-з», потому что у него сломалась пружина.
Все они куда-то спешили. Никто не смеялся. Но никто и не плакал. Просто шли, делали свои дела, чинили друг друга.
— Добро пожаловать в Заброшку, — сказала грустная голова Лабубу. — Город, где каждая вещь помнит, как её любили.
— И как её забыли, — добавила весёлая, и в её голосе впервые прозвучала печаль.
— Машинка! — вспомнил Миша. — Мой Вихрь! Он здесь?
— Где-то там, — Лабубу указал одной из своих голов в сторону высокой башни в центре города. Башня была сделана из старых музыкальных дисков, нанизанных на колышек от бадминтона. Она сверкала и переливалась всеми цветами радуги. — Это башня Потерянных Чудес. Туда попадают самые любимые игрушки, которые были потеряны не по злому умыслу. Твой Вихрь — там.
— Как мне его забрать?
— Просто взять нельзя, — грустная голова покачалась. — Каждая игрушка в Заброшке ждёт, пока её хозяин докажет, что она всё ещё нужна. Просто сказать «я хочу» — недостаточно. Нужно принести что-то взамен.
— Что именно?
— Самую ненужную игрушку, которую ты взял с собой, — сказала весёлая голова. — Резинового крокодила с откушенным хвостом. Его здесь очень ждут. Он никому не нужен в твоём мире. А здесь он станет кем-то важным.
Миша полез в карман пижамы и вытащил крокодила. Бедный, действительно, страшненький — с кривыми зубами и оторванным хвостом.
— И что, я должен его отдать? — спросил Миша.
— Отдать, — подтвердил Лабубу. — Но не просто отдать. Ты должен подарить его по-настоящему. Сказать спасибо за то, что он был с тобой. Даже если ты в него не играл. Каждая игрушка заслуживает доброго прощания.
Глава четвёртая, где встречается Шёпот Пустоты
Миша не успел ничего ответить. Потому что в этот момент над площадью разнёсся странный звук. Он не был ни громким, ни тихим. Он был… пустым. Как будто кто-то открыл холодильник и оттуда вылетело эхо.
Все игрушки на улице замерли. Плюшевый мишка уронил палочку от эскимо. Кукла без руки спряталась за фонарный столб. Заводной робот перестал дёргаться и просто выключился.
— Что это? — спросил Миша шёпотом.
— Это Шёпот Пустоты, — ответили обе головы Лабубу очень тихо. — Он приходит, когда игрушки начинают сомневаться, что их когда-либо любили. Он говорит им: «Тебя выбросили, потому что ты плохой. Ты сломанный. Ты некрасивый. Никто не придёт за тобой». И игрушки верят. И тогда они перестают ждать. Превращаются в серую пыль. Исчезают навсегда.
— Надо ему помешать! — воскликнул Миша.
— Не кричи, — грустная голова кивнула в сторону башни. — Смотри.
На верхушке башни из музыкальных дисков появилась фигура. Сначала Миша подумал, что это человек в чёрном плаще. Но потом присмотрелся и понял, что плаща нет. Фигура состояла из пустоты. Как если бы кто-то вырезал кусок реальности, и в этом куске ничего не было — ни цвета, ни света, ни звука. Только форма. Только очертания существа с длинными руками и головой, напоминающей сломанный метроном.
— Игрушки Заброшки, — прошелестел Шёпот Пустоты. Голос его был похож на скрип снега под ногами в самый морозный день. — Я пришёл сказать вам правду. Вы никому не нужны. Вас не ищут. Вас не помнят. Ваши дети выросли или нашли новые игрушки. Вы — ошибки. Вы — мусор.
— Неправда, — прошептал плюшевый мишка, но очень тихо, так что никто не услышал.
— Посмотрите на свои швы, — продолжал Шёпот. — Они рваные. Посмотрите на свои краски — они стёрты. Вы были любимы? Нет. Вы были просто… использованы.
Игрушки зашевелились. Некоторые начали терять цвет. Плюшевый мишка, который ещё минуту назад был коричневым, начал сереть. Кукла побледнела. Даже башня из дисков перестала сверкать.
— Он их уговаривает, — понял Миша. — Как злой волшебник. Но словами.
— Именно, — сказала весёлая голова Лабубу. — Мы, Смотрители, не можем с ним сражаться. Нас забыли слишком давно. У нас нет сил. Но у тебя есть.
— Что я могу?
— Ты можешь доказать, что Шёпот врёт. Прямо сейчас. Громко. Чтобы все игрушки услышали.
Глава пятая, где резиновый крокодил обретает судьбу
Миша сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он вышел на середину площади под мерцающим светом ламп-фонарей и посмотрел на Шёпота Пустоты. Тот был огромным. И очень пустым.
— Ты врёшь! — крикнул Миша. Голос его дрожал, но он старался говорить громко. — Игрушек не забывают насовсем!
— Ах, дитя, — Шёпот повернул свою голову-метроном к Мише. — Ты пришёл из мира живых. И что ты принёс? Капризы и слёзы. Посмотри на игрушку в твоей руке. Лабубу. Его забыли на два года. Лежал в шкафу в старой футболке. Разве это любовь?
Миша посмотрел на Лабубу. Обе головы игрушки смотрели на него — одна с надеждой, другая с грустью. И Миша вдруг понял, что это правда. Он забыл Лабубу. Не играл с ним. Не вспоминал. И ему стало стыдно.
— Прости, — тихо сказал он Лабубу. — Правда прости. Ты хороший. Ты меня слышал. Ты пришёл, когда я позвал. Я не должен был тебя забывать.
— Главное — не прошлое, — ответила грустная голова. — Главное — что ты сказал «прости». Многие игрушки не слышат этого никогда.
— А теперь, — сказала весёлая голова, — делай то, зачем пришёл. Отдай крокодила.
Миша вытащил резинового крокодила. Бедный, убогий, с кривыми зубами и культяпкой вместо хвоста. Миша поднял его над головой, чтобы все игрушки на площади видели.
— Этого крокодила зовут… — Миша задумался. У него никогда не было имени для крокодила. — Зубастик. Я его не любил. Я честно. Он лежал в коробке, и я про него забывал специально, потому что он страшный. Но сегодня я принёс его сюда не просто так. Я принёс его, чтобы подарить. Потому что здесь, в Заброшке, он может стать нужным. Он может быть не страшным, а смешным. Или не смешным, а полезным. Я отдаю тебя, Зубастик, с добрым сердцем. Спасибо, что ты был у меня.
Миша опустил крокодила на землю. И случилось чудо.
Резиновый крокодил дёрнулся. Его откушенный хвост начал отрастать заново — не резиновый, а настоящий, зелёный, с чешуйками. Его зубы выровнялись и стали белыми. Глаза засветились живым огнём. Он поднялся на четыре лапы, огляделся и… улыбнулся. Впервые за всю свою резиновую жизнь.
— Спасибо, — сказал крокодил. Голос у него был скрипучим, но добрым. — Меня никто никогда не дарил. Только выбрасывали.
Игрушки на площади ахнули. Серый цвет начал уходить с их тел. Плюшевый мишка снова стал коричневым. Кукла — розовощёкой. Заводной робот чихнул и снова зажужжал.
— Не смей! — зашипел Шёпот Пустоты. — Это нарушает правила! Он должен был отдать игрушку МНЕ, а не городу!
— Ты не город, — сказал Лабубу твёрдо. — Ты всего лишь сомнение. А сомнения боятся искренности.
Глава шестая, где башня просыпается
Вдохновлённый успехом, Миша побежал к башне из музыкальных дисков. Лабубу прыгал рядом на своих многочисленных ножках-присосках, издавая радостное «чвак-чвак-чвак».
— Как мне найти машинку? — спросил Миша на бегу.
— Башня сама приведёт, — ответила весёлая голова. — Но будь осторожен. Внутри башни живёт Сторож. Это первая игрушка, которую когда-либо забыли в мире. Он очень старый. И очень обиженный.
Вход в башню был похож на арку, собранную из виниловых пластинок. Миша шагнул внутрь и оказался в огромном зале, стены которого были покрыты миллионами маленьких крючков. На каждом крючке висела игрушка. Тысячи игрушек. Миллионы. Плюшевые зайцы, деревянные лошадки, оловянные солдатики, неваляшки, юлы, мячи, пирамидки. И все они тихо раскачивались, как колокола на ветру, и издавали едва слышный звон.
— Это галерея Ожидания, — прошептал Лабубу. — Каждая игрушка здесь надеется, что однажды её хозяин придёт и скажет: «Я помню тебя».
В центре зала стоял Сторож. Он был сделан из старого плюша, выцветшего до белизны, с одной пуговицей вместо глаза и с лапами, которые когда-то были мягкими, а теперь превратились в жёсткие когтистые культи. Это был очень старый медведь. Настолько старый, что никто уже не помнил его имени.
— Ты пришёл за машинкой, — сказал Сторож голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Я знаю. Я чувствую её. Она здесь, на самом верху. Но я не отдам.
— Почему? — спросил Миша.
— Потому что если я отдам одну, другие потеряют надежду. А надежда — это всё, что у нас есть. Мы, забытые игрушки, живём только надеждой. Если я начну отпускать, башня рухнет.
— Но если не отпускать, игрушки превращаются в пыль от Шёпота Пустоты, — возразил Миша.
Сторож замер. Потом его единственный глаз-пуговица моргнул.
— Откуда ты знаешь про Шёпота?
— Я его видел. Он на площади. Он уговаривает игрушки, что их не любили.
— Он всегда так делает, — вздохнул Сторож. — Он и меня когда-то уговаривал. Сказал, что меня забыли, потому что я был неудобным. Слишком мягким. Слишком старым. Я ему почти поверил. Но потом я вспомнил, как маленькая девочка прижимала меня к щеке и называла Топтыжкой. И я не поверил Шёпоту. С тех пор я здесь — охраняю надежду.
— Но ведь надежда — это когда есть шанс, что вернутся, — сказал Миша. — А если не давать игрушкам уходить, даже когда за ними пришли, это уже не надежда. Это тюрьма.
Сторож долго молчал. Так долго, что Миша успел сосчитать все крючки на ближайшей стене — их было ровно триста сорок два.
— Ты прав, — наконец сказал Сторож. — Но у меня есть условие. Ты должен доказать, что твоя машинка действительно тебе нужна. Не просто «хочу поиграть», а по-настоящему. Как доказать? Скажи, что ты готов взамен оставить что-то равноценное.
Миша задумался. У него не было с собой ничего, кроме Лабубу и пижамы. Но потом он вспомнил слова старушки в парке: «Только детям вход не положен». И понял.
— Я оставлю себя, — сказал Миша. — Часть себя. Самую грустную часть. Ту, которая боится, что игрушки — это не всерьёз. Я оставлю здесь свой страх, что я слишком взрослый для игрушек.
Сторож поднял свою когтистую лапу и коснулся груди Миши. Миша почувствовал, как что-то маленькое и колючее вышло из него наружу — прозрачный шарик, внутри которого билось чёрное пёрышко.
— Страх взросления, — кивнул Сторож. — Хорошая плата. Бери свою машинку.
С верхнего яруса башни съехала по винтовой лестнице из дисков красная машинка с жёлтыми молниями. Она светилась зелёными фарами и урчала мотором, как настоящая.
— Вихрь! — закричал Миша.
Машинка подкатилась к его ногам и ткнулась бампером в щиколотку, как котёнок.
Глава седьмая, где прощание оказывается не концом
Миша взял машинку в руки. Она была тёплой, живой, и её моторчик работал так, будто она никуда не уезжала и ни секунды не сомневалась, что хозяин вернётся.
— Спасибо, Сторож, — сказал Миша.
— Не благодари, — ответил старый медведь. — Просто помни: когда вырастешь, не бросай игрушки. Лучше отдай их тем, кто будет любить. Или принеси сюда. В Заброшке всегда рады новым жителям.
— Я не хочу, чтобы мои игрушки жили в Заброшке, — твёрдо сказал Миша. — Я хочу, чтобы они жили у меня.
— Тогда играй в них, — усмехнулся Сторож. — Играй, пока не станет слишком поздно. А когда станет поздно — не бойся вспоминать.
Миша повернулся к выходу. Лабубу сидел у него на плече — обе головы смотрели в разные стороны, но обе улыбались.
— Пора домой, — сказала весёлая голова.
— Навсегда? — спросила грустная.
— Навсегда, — ответил Миша. — Но мы ещё вернёмся в Заброшку. Не за машинкой. Просто в гости. К Зубастику. И к Сторожу. И ко всем, кто там ждёт.
Они вышли на площадь. Шёпот Пустоты исчез. На его месте теперь стоял фонтан — из старого чайника, из носика которого била вода, пахнущая мятой. Игрушки танцевали. Плюшевый мишка кружил куклу без руки. Заводной робот играл на своей сломанной пружине, как на скрипке.
Резиновый крокодил Зубастик сидел на постаменте, как памятник, и важничал.
— Прощай, Заброшка, — сказал Миша.
— Не прощай, а до свидания, — поправил его Лабубу.
И дыра открылась снова. Прямо в воздухе перед Мишей. Он шагнул в неё, прижимая к груди машинку и Лабубу, и полетел вверх — сквозь носки, пуговицы и потерянные мечты.
Глава восьмая, которая пахнет утром
Миша открыл глаза в своей кровати. За окном светало. На подушке рядом лежала красная машинка с жёлтыми молниями. Она была чуть пыльной, но целой. А на груди у Миши спал Лабубу — согнувшись калачиком, как ёжик, и тихонько посапывая.
Миша улыбнулся. Он аккуратно встал, взял Лабубу и поставил его на самую видную полку — ту, где стояли книги, а не просто так. Потом взял машинку и покатал её по полу. Вихрь радостно зажужжал и сделал круг по комнате.
— Я никогда тебя не брошу, — сказал Миша машинке. И повернулся к Лабубу: — И тебя тоже.
Лабубу открыл одну голову — весёлую — и подмигнул.
— Знаю, — прошептал он. — И грустная голова тоже знает. Поэтому она теперь будет плакать только от радости.
Мама заглянула в комнату:
— Миша, ты разговариваешь с игрушками?
— А ты нет? — спросил Миша.
Мама улыбнулась, ничего не ответила и пошла варить кашу. А Миша взял Лабубу, поднёс к уху и прислушался. Внутри игрушки что-то тихо перекатывалось. И это «что-то» шептало: «Тяни-Толкай. Никогда не бывает один. Помни».
Эпилог, который не теряется
Если вы когда-нибудь потеряете игрушку, не спешите покупать новую. Посмотрите под кровать. Загляните в шкаф. Может быть, она просто укатилась в Заброшку, город забытых игрушек, где живёт резиновый крокодил Зубастик, который стал героем, и старый медведь Сторож, который хранит надежду, и Лабубу Тяни-Толкай, у которого две головы — на радость и на грусть.
И если вы скажете «прости, что забыл» и «спасибо, что был» — дыра откроется сама. Не для того, чтобы вы прыгнули в неё. А для того, чтобы игрушка сама вернулась. Потому что игрушки возвращаются к тем, кто их помнит.
А Лабубу Тяни-Толкай знает об этом всё. И даже больше.
