Глава первая, в которой обои становятся опаснее дракона
В одном обычном городе, каких много, на самой обычной улице, где по чётной стороне росли липы, а по нечётной — вечно припаркованные чужие машины, жил мальчик по имени Петя. Пете было семь лет, и он ненавидел две вещи: манную кашу с комочками и абсолютно чистый лист бумаги. С кашей ещё можно было бороться — незаметно скормить её коту, который, кстати, был того же мнения, что и Петя. А вот с чистыми листами случалась беда. Белое поле пугало Петю. Ему казалось, что оно ждёт чего-то такого великого, что у Пети в голове сразу кончались все мысли.
Зато обои в коридоре были старыми, в мелкий цветочек, и их было не жалко. И вот однажды в субботу, когда мама ушла в магазин за хлебом, а папа чинил кран в ванной и ничего вокруг не видел, Петя достал фломастеры.
Не простые, а новые — пахнущие дыней и огурцом, с колпачками, которые так забавно щёлкали. Он сел на пол в коридоре, упёрся спиной в тумбочку и уставился на стену. Цветочки на обоях смотрели на него с немым укором.
— Скукотища, — сказал Петя вслух.
— Скукотища, — согласился из своей клетки хомяк Семён, который на самом деле ничего не говорил, но Петя умел читать его мысли.
И тогда Петя взял чёрный фломастер и провёл первую линию. Линия получилась кривая и злая. Потом он добавил к ней красный глаз с жёлтым зрачком. Потом — зубы. Не просто зубы, а три ряда треугольных зубов, каждый из которых был похож на маленький нож.
— Будешь монстр, — прошептал Петя. — Самый страшный монстр на свете. Тебя никто не боится, а ты всех пугай.
Монстр рос прямо на стене. Петя рисовал его целых пятнадцать минут, пока мама не хлопнула дверью внизу. У монстра было три ноги, одно ухо на макушке, длинный хвост с шипом на конце и огромная пасть, из которой торчал раздвоенный язык. А главное — монстр улыбался. Улыбался так широко и радостно, что это было страшнее любых когтей.
Петя назвал его Кляксором Слюнявым.
— Готово, — сказал Петя, защелкнув зелёный фломастер. — Живи.
И тут свет моргнул. Один раз. Потом второй. Лампочка под потолком зажужжала, как рассерженный шмель, и погасла.
Стало темно. Но не совсем. Обои начали светиться слабым мутно-серым светом. И монстр на стене… он шевелился. Сначала чуть-чуть, будто от ветра. Потом его чёрная линия зазмеилась, глаз моргнул, и из пасти выкатилась настоящая, самая настоящая капля чернил. Она упала на паркет и зашипела, как капля масла на сковородке.
— Ой, — сказал Петя. И добавил ещё тише: — Ой-ой-ой.
Монстр высунул свой раздвоенный язык из обоев наружу. Язык был длинным и липким. Он лизнул тумбочку, и та покрылась чёрными разводами, похожими на плесень.
— Петечка, — ласково пропел монстр голосом, похожим на скрип мела по доске. — Ах, какой чудесный мальчик. Ты меня нарисовал. Ты мой папа. А я твоя… проблема.
Петя хотел закричать, но голос куда-то убежал. Он хотел побежать, но ноги приросли к полу. Не на самом деле, конечно, но от страха они стали ватными и непослушными.
Монстр просунул в нашу реальность сначала одну ногу, потом вторую, потом третью. Обои разрывались с мокрым звуком, будто кто-то рвал мокрую простыню. Кляксор Слюнявый выбрался в коридор. Он был ростом с холодильник и пах старыми чернилами и чем-то кислым.
— Я скучал, — сказал монстр. — Я ещё не родился, а уже скучал. Ну что, поиграем? Я буду рисовать твой дом. А ты будешь плакать.
Он взмахнул хвостом, и полоса чёрной грязи разлетелась по потолку. С потолка начали падать маленькие капли, и где они падали — там появлялись склизкие чёрные лужи. В одной из таких луж барахтался хомяк Семён, которого Петя выпустил погулять утром.
— Семён! — закричал Петя. И тут страх отпустил его ноги. Петя рванул к клетке, схватил мокрого, перепуганного хомяка и прижал к груди. — Что же ты наделал, противный монстр?
— Я не противный, — обиделся Кляксор. — Я выразительный. А ну-ка, давай сюда зверька. Он будет моей первой игрушкой.
Монстр шагнул к Пете. От его шагов дрожал пол. И тут Петя вспомнил, что в детской на кровати, под грудой пледов и плюшевых зверей, лежит ОН.
Лабубу.
Глава вторая, в которой оживает пятнистое ухо
Лабубу достался Пете от старшего брата, который уже вырос и уехал учиться в другой город. Это была странная игрушка. Никто толком не знал, кто это — пёс, заяц или инопланетное существо. У Лабубу было длинное мягкое тело, которое можно было сворачивать в калач, четыре короткие лапы с круглыми присосками на концах, огромный хвост-колбаса и, самое главное, два уха. Одно ухо было нормальным, второе — пятнистым. Пятна были всех цветов радуги: красные, синие, жёлтые, зелёные. Внутри этого пятнистого уха что-то тихонько шуршало, если его потрясти.
Лабубу считали безобидным. Он не умел говорить, не ходил в туалет и не требовал батареек. Просто лежал и ждал. Петя давно хотел его выбросить, потому что Лабубу был какой-то невесёлый. Но мама сказала: «Не выбрасывай, это память. Брат тебя в три года ножками пинал, а Лабубу обнимал».
И Лабубу лежал в куче других игрушек, накрытый синим пледом с вышитыми слониками.
Когда Кляксор Слюнявый рухнул своим тяжёлым телом на пол в коридоре и заорал «Я ИГРАЮ!», Петя с хомяком вбежал в детскую и захлопнул дверь. Дверь была тонкой, и за ней уже слышалось, как стена покрывается чёрными разводами, как капает грязь с потолка и как скрипучий голос монстра напевает:
— Клякса-клякса-клякса-ааа, кто в домике сидит? Пусть откроет, кто не трус. Или кто сдаётся в плен.
Петя оглядел комнату. Здесь был письменный стол, на нём — недорисованный самолёт. Здесь был шкаф с динозаврами. Кровать. Горка пледов. И Лабубу.
Хомяк Семён дрожал в Петиных ладонях. Он больше не думал о вкусных зёрнышках, он думал о том, что его превратят в чернильную каплю.
— Что делать? — спросил Петя у хомяка. Хомяк промолчал. Тогда Петя спросил у комнаты. Комната тоже промолчала.
И тут с кровати раздался звук. Негромкий, но отчётливый. Кто-то сказал: «Ля-бу-бу».
Петя обернулся. Грудка игрушек шевелилась. Синий плед сполз на пол. И из-под него выбрался Лабубу.
Это был тот же самый плюшевый зверь, которого Петя сотни раз видел. Но сейчас он выглядел иначе. Его шерсть — короткая, велюровая — переливалась оттенками серого и фиолетового, будто в комнате зажгли особенный свет. Пятнистое ухо стояло торчком, и из него исходило мягкое свечение — сначала розовое, потом зелёное.
— Ля-бу-бу, — повторил Лабубу. И это уже не походило на случайный звук. Это было обращением. Он смотрел на Петю двумя бусинками-глазами — чёрными, глубокими, как два маленьких колодца.
— Ты… — прошептал Петя. — Ты живой?
— Не совсем, — ответил Лабубу. Голос у него был шуршащим, как осенние листья. — И не совсем нет. Я тот, кто появляется, когда рисунки выходят из берегов. Я Хранитель Забрыканных Углов. Или, если проще, твой единственный шанс.
Петя раскрыл рот. Он хотел спросить тысячу вещей: как, зачем, откуда, почему именно сейчас. Но дверь в детскую затряслась. Кляксор Слюнявый продавливал её своим чёрным лбом.
— Петечка, открой, — мурлыкал монстр. — Я для тебя кое-что нарисовал. Портрет. Там ты плачешь, и это очень красиво.
— Лабубу, — быстро сказал Петя, — что ты умеешь? Ты можешь стрелять? Или делать что-то такое — бабах?
— Я не бабах, — обиделся Лабубу. — Я достраиваю.
— Что значит — достраиваю?
— А то. Твой монстр родился из рисунка. Его нельзя стереть ластиком, потому что тогда он исчезнет, а ты останешься с чувством вины на всю жизнь. Его нельзя убить — он же нарисован. Но его можно… переделать. Изменить. Каждый рисунок — это история. И я умею дописывать истории.
Петя на секунду задумался. Дверь трещала.
— Ладно, — сказал он. — Ты игрушка. Тебя же можно взять в руки. Я тебя держу, а ты работаешь.
Лабубу кивнул — кивнул всем телом, потому что шеи у него не было. Петя схватил игрушку. Лабубу оказался удивительно тёплым и тяжёлым, хотя весил не больше пары яблок. Из его пятнистого уха повалил густой жёлтый дым, но не противный, а пахнущий апельсинами.
— Держись, — сказал Лабубу. — Сейчас мы войдём внутрь рисунка.
Петя не успел испугаться. Комната исчезла.
Глава третья, в которой слышно, как смеются фломастеры
Они оказались не в коридоре. Они оказались в странном пространстве, которое одновременно было стеной с обоями и бесконечным полем. Вокруг летали линии — чёрные, синие, красные, зелёные — они извивались, как живые черви, и складывались в причудливые узоры. Внизу, под ногами (хотя никаких ног у Пети сейчас не было — он парил в воздухе, держа Лабубу за лапу), расстилалась серая равнина. На ней там и сям стояли столбы с фломастерами вместо наконечников.
— Это Изнанка Рисунка, — сказал Лабубу. — Здесь всё, что человек нарисовал хоть раз, хранится вечно. Даже если стёр ластиком. Даже если выбросил в мусорку. Твой Кляксор — это комок злости, который ты вложил в линии.
— Я не хотел зла, — тихо сказал Петя. — Я просто испугался чистого листа. И рассердился на что-то. Не помню на что.
— Зло часто рождается от страха, — вздохнул Лабубу. — Но это поправимо. Смотри.
Он ткнул своей мягкой лапой в сторону. Там, на горизонте, возвышался чёрный замок. Он был нарисован грубыми мазками, с острыми башнями и рвами, полными настоящих чернил. Вокруг замка летали маленькие кляксы с глазами. Они пищали: «Кля-кля, кушать хотим, кушать хотим».
— Это логово твоего монстра, — объяснил Лабубу. — И сейчас мы с тобой его не разрушим. Мы сделаем лучше — превратим его в то, чему место на стене.
— В цветочек? — разочарованно спросил Петя.
— Фу, — фыркнул Лабубу. — Цветочки скучные. Нет. Мы сделаем так, чтобы Кляксору стало смешно. Смех — это единственное, чего боятся чёрные рисунки. От смеха они теряют форму и превращаются в нормальные линии. А ты научишься заканчивать свои рисунки так, чтобы они не убегали.
Петя не совсем понял, но кивнул.
В этот момент прямо из воздуха вынырнул Кляксор. В Изнанке он выглядел ещё страшнее: его тело переливалось маслянистой чернотой, из пасти вытекали струйки чернил, а в трёх глазах горел настоящий огонь — зелёный, жёлтый, красный.
— Ах вот ты где, папочка, — прошипел монстр. — Привёл с собой тряпичного урода. Сейчас я его разрисую. Или лучше съем. Фломастеры любят плюш.
Кляксор сделал шаг вперёд. От его шага по серой равнине пошли трещины, и из трещин полезли маленькие кляксы, такие же зубастые.
— Лабубу, — прошептал Петя, — что делать?
— Достраивай, — сказал Лабубу. — Ты художник. Ты начал эту историю. Теперь придумай для неё смешную середину.
Петя растерянно моргнул. И тут Лабубу подпрыгнул в его руках, и из пятнистого уха вылетел огромный ластик. Но не простой. Ластик светился радугой, и там, где он касался воздуха, возникали новые линии — не чёрные, а оранжевые, бирюзовые, малиновые.
— Представь! — закричал Лабубу. — Представь, что у Кляксора не три зубастых рта, а один, но с бантиком. Представь, что его хвост превратился в швабру. Представь! Слова сильнее фломастеров!
И Петя представил.
Кляксор Слюнявый на секунду замер. Его нижняя челюсть отвисла. На лбу у него начал проступать… розовый бантик. Небольшой, кружевной, совершенно нелепый на чудовище.
— Что это?! — заорал монстр. — Убери! Я не няня!
— А швабру ему, швабру! — крикнул Петя, осмелев.
И хвост Кляксора, длинный и узловатый, начал распушаться на конце. Из него полезли тряпки. Тонкие, синие, с белыми полосками. Хвост стал похож на швабру, которой мама моет пол по четвергам.
Монстр попытался почесать свою голову — и зацепился лапой за бантик. Бантик затянулся туже. Кляксор упал на спину, пытаясь оторвать его, но швабро-хвост поднялся и начал машинально вытирать пол вокруг него.
— ХА-ХА-ХА! — неожиданно для себя засмеялся Петя.
Смех разлетелся над серой равниной, как звон разбитого стекла, только добрый. Маленькие кляксы, которые пищали «кушать хотим», подхватили смех и начали пищать уже по-другому: «Хи-хи, кля-кля, смешно-о-о».
— Не смейтесь! — рыдал Кляксор, корчась на полу. — Я страшный! Я ужасный! Я Кляксор Слюнявый, пожиратель цветных карандашей!
— Ты швабра с бантиком, — сказал Петя. И дорисовал в воображении монстру ещё и очки. Большие, круглые, как у школьной учительницы.
Очки появились. Кляксор заплакал, но его слёзы были уже не чёрными, а прозрачными. Они капали на пол и превращались в маленькие разноцветные цветы.
— Лабубу, — сказал Петя, — а он не исчезнет?
— Нет, — ответил Лабубу. — Он изменится. И останется на стене таким, каким ты его сейчас видишь. Швабра с бантиком в очках. И все, кто пройдёт мимо, будут улыбаться.
— А мне мама не поверит.
— Поверит. Она тоже умела рисовать, когда была маленькой.
Глава четвёртая, в которой возвращается свет
Они вышли из Изнанки Рисунка так же внезапно, как вошли. Петя снова сидел на полу детской, в руках держал тёплого Лабубу, а на коленях сидел мокрый хомяк Семён. За дверью было тихо.
Петя осторожно встал, открыл дверь и заглянул в коридор.
Стена была та же. Обои в цветочек. Но посередине, там, где раньше был ужасный монстр с тремя рядами зубов, теперь красовалось нечто. Швабра. С розовым бантиком. В больших круглых очках. И с довольной, глуповатой улыбкой. Под рисунком на паркете не было ни одной чёрной лужи. Вместо них лежали маленькие сухие конфетти — красные, синие, жёлтые.
Из кухни пахло свежим хлебом. Мама крикнула:
— Петя, я купила твой любимый мармелад. Иди мыть руки.
Петя прижал Лабубу к груди. Игрушка снова стала обычной — мягкой, молчаливой, с тёплым пузиком. Только пятнистое ухо чуть-чуть шевелилось, когда Петя дышал.
— Спасибо, Лабубу, — прошептал Петя.
И ему показалось — или правда? — что игрушка ответила тихим шуршанием:
— Всегда пожалуйста. Но помни: если нарисуешь что-то злое — сначала придумай смешной конец. Рисунки это любят.
Глава пятая, самая короткая, самая важная
В тот вечер Петя не стал выкидывать Лабубу. Он посадил его на самую почётную полку — рядом с копилкой в виде слона и зубом, который выпал в прошлом месяце. А перед сном он взял новый лист бумаги — белый-пребелый — и нарисовал кота. Обычного кота. С усами. И с одной смешной бровью выше другой.
Кот не ожил. И это было замечательно.
Петя положил рисунок под подушку, Лабубу поставил на полку, хомяка Семёна накормил семечкой. И уснул. А ночью ему приснилось, что он гуляет по разноцветной равнине, где вместо травы растут мягкие ластики, а вместо деревьев — фломастеры. И Лабубу идёт рядом и что-то тихо шуршит своим пятнистым ухом. О чём? О том, что любая, даже самая страшная клякса, может превратиться в улыбку, если подойти к ней с выдумкой.
А на стене в коридоре всю ночь светился маленький радужный бантик. Он светился не для всех — только для тех, кто умел смотреть.
Эпилог для тех, кто любит ответы на вопросы
— А куда делся Кляксор Слюнявый?
Никуда. Он до сих пор живёт в коридоре у мальчика Пети, но теперь его имя — Кляксор Смешной. По утрам он вытирает пыль с тумбочки своей швабро-хвостом, а по ночам читает книжки про мармеладных кроликов.
— А Лабубу всегда будет молчать?
Он заговорит снова, если в доме появится рисунок, который решит убежать. Но Петя теперь рисует аккуратно, с добрым сердцем. Поэтому Лабубу спит. И видит сны из цветных лоскутков.
— А что внутри его пятнистого уха?
Там живёт маленький ветер, который помнит все сказки, которые дети не дописали до конца. И он очень обижается, когда сказки грустные. Поэтому он шепчет: «Ля-бу-бу». Это значит: «Будь добрее, художник».
