Герань цвела красным.
Это было единственное яркое пятно на сером фасаде дома номер двенадцать по улице Карбышева, и Марина замечала его каждый вечер — мимоходом, краем глаза, когда задёргивала шторы. Красные цветы на чужом балконе, этажом выше, чуть левее. Как фонарик, который кто-то забыл выключить утром, и он горит себе днём, никому не мешая.
Марина переехала в Орск в марте. Квартира досталась от бабушки — маленькая, двусторонняя, с окнами на восток и на запад. Восточные смотрели во двор, на детскую площадку с облупленной горкой и тополь, который каждую весну осыпал всё пухом. Западные — на соседний дом, близко, так близко, что в чужих окнах можно было разобрать, что показывают по телевизору. Расстояние между домами — метров десять, может, двенадцать. Каменный колодец, эхо, чужие жизни.
Марина не знала, зачем переехала. Или знала, но не хотела себе в этом признаваться. В Оренбурге осталась работа — переводчик в маленьком издательстве, удалённо, из дома; остался муж, который стал бывшим; осталась квартира, которую они делили три года и которая после его отъезда показалась Марине слишком большой, словно воздух в ней сгнил. Бабушкина однушка в Орске была крошечной — кухня шесть метров, комната четырнадцать, балкон, забитый старыми газетами и банками с компотом. Марина привела её в порядок за неделю: выкинула газеты, отмыла окна, повесила льняные шторы цвета топлёного молока. Банки с компотом оставила. Вишнёвый был особенно хорош.
Работала она по утрам — с семи до часу, пока голова была ясной. Переводила с английского, в основном детскую прозу и время от времени книги по садоводству, что было смешно, потому что Марина не отличала петунию от бархатцев и ни разу в жизни не посадила ни одного семечка. После обеда она гуляла — по набережной Урала, по парку Гагарина, мимо старого театра, в котором когда-то, давно, играла Золушку в школьной постановке. Вечером готовила что-нибудь простое, читала, смотрела в окно.
И в окне, этажом выше, на соседнем доме, каждый вечер в двадцать часов пятнадцать минут на балкон выходил человек и поливал герань.
Сначала Марина не придавала этому значения. Соседний дом жил своей жизнью: в одном окне горел телевизор, в другом кто-то гладил, в третьем каждый вечер ругались — глухо, через стекло, без слов. Балкон с геранью был одним из этих окон, не самым интересным. Человек выходил, поливал, уходил. Тридцать секунд, может, минута. Красные цветы. Всё.
Но к маю Марина поймала себя на том, что ровно к двадцати часам пятнадцати минутам она уже стояла у окна на кухне, держа в руке кружку с остывшим чаем. Человек появлялся. Он был высоким, в светлой рубашке с закатанными рукавами — каждый вечер одинаково, словно униформа. Лейка — простая, пластмассовая, жёлтая. Он поливал не торопясь, наклоняясь к каждому горшку — а горшков было четыре или пять, выстроенных в неровный ряд по перилам. Потом выпрямлялся, стоял ещё несколько секунд, глядя куда-то вниз, во двор, и уходил. Иногда он говорил что-то цветам — Марина видела, как шевелились его губы, но не слышала, конечно, через два окна и десять метров камня.
Марина не знала его имени. Не знала, чем он занимается, сколько ему лет — тридцать, тридцать пять? — один он или нет. Она знала только, что в двадцать пятнадцать он выходит, что герань у него красная, что лейка жёлтая и что рукава он закатывает всегда до локтя. Этого было мало и в то же время — больше, чем она знала о ком-либо в этом городе.
Однажды, в конце мая, она опоздала. Засиделась за переводом, потеряла счёт времени, подняла голову — двадцать двадцать. Балкон был пуст. Горшки стояли, цветы поникли — или ей показалось? Нет, не показалось: день был жаркий, тридцать градусов, герань наверняка страдала. Марина почувствовала странное, неуместное беспокойство — словно что-то важное проскочило мимо, и она не успела. Она поймала себя на мысли: «Ну же, иди полей». Но балкон оставался пустым до самого вечера.
Он не вышел и на следующий день. И на следующий.
Марина удивилась тому, как сильно её это задело.
На четвёртый день он появился. Марина ахнула — тихо, по-дурацки, в пустую кухню, — потому что герань за эти дни преобразилась. Она зацвела пышнее, ярче, словно кто-то обидел её отсутствием воды, а потом перестал, и она разрешила себе расцвести от злости. Человек стоял на балконе дольше обычного — минут пять. Поливал медленно, почти нежно. Потом, прямо через два дома и десять метров, поднял голову и посмотрел на Марину.
Она замерла с кружкой у губ. Он не мог её видеть — с её стороны было уже темно, на его — ещё светло, и окно её должно было отражать, как зеркало. Но он смотрел именно туда. Или ей хотелось так думать.
Марина опустила кружку. Человек кивнул — коротко, едва заметно — и ушёл.
У Марины заколотилось сердце.
Идея с самолётиком пришла не сразу. Она приходила и уходила несколько дней, как кошка: то потрётся о ноги, то убежит. Марина отмахивалась. Это глупо. Это детский сад. Ей тридцать два года, она перевела четыре романа и один учебник по выращиванию тыкв, она не должна пускать бумажные самолётики в окна соседнего дома.
Но 14 июня, в субботу, было тепло и тихо, и Марина сидела на своём балконе, среди бабушкиных банок, и смотрела, как герань на чужом балконе алеет в закатном свете. Двадцать пятнадцать. Он вышел, полил, постоял, ушёл. Марина сорвала лист из блокнота, который лежал на балконном столике (она читала там по вечерам), и написала:
«У тебя красивые цветы. У меня — ни одного».
Сложила самолётик. Запустила.
Самолётик описал неуверенную дугу, клюнул носом вниз, зацепился воздушным потоком от вентиляции — и упал. Между домами, в узкую щель, в неизвестность. Марина закрыла лицо руками.
На следующий день она сделала новый самолётик. Из плотной бумаги, из последней страницы какого-то старого журнала. Записка — та же, слово в слово. Она стреляла лучше: самолётик пролетел три метра, качнулся на тёплом потоке, поднявшемся от остывающего асфальта, и — чудо — шлёпнулся на перила соседнего балкона. Промахнулся от горшка с геранью на ладонь.
Марина втянула голову обратно, словно балкон мог её выдать. Сердце стучало. Она прислонилась к стене и стала ждать.
Двадцать пятнадцать. Дверь балкона открылась. Он вышел, в своей светлой рубашке, с жёлтой лейкой. Взял горшок — и остановился. Посмотрел на перила. Наклонился. Поднял самолётик.
Марина наблюдала через щель в шторе. Он развернул записку. Прочёл. Марина не видела его лица — он стоял боком, — но увидела, как он повернулся к её окну. Долго смотрел. Потом аккуратно сложил записку, убрал в карман и стал поливать герань. Как обычно. Как ни в чём не бывало.
Марина не спала в эту ночь.
Два дня тишины. Два вечера — он выходил, поливал, уходил. Не смотрел в её сторону. Не подавал знаков. Марина решила, что всё кончилось, не начавшись, и что она идиотка, и что это правильно, и что хорошо, что она не написала своего имени.
На третий день, в двадцать шестнадцать — на минуту позже обычного, — он вышел на балкон с лейкой в одной руке и с чем-то ещё в другой. Поставил лейку. Положил на перила, ровно посередине, маленький бумажный квадрат. Сложенный. Самолётик? Нет — просто сложенная записка. Но как она долетит? Расстояние — десять метров. Нет, он не бросал. Он просто положил её на перила, лицом к Марининой стороне, и развернул верхний угол.
Марина схватила маленький бинокль — бабушкин, из шкафа, дешёвый, театральный, с потертым кожаным ремешком. Приложила к глазам. Руки тряслись. Буквы прыгали.
«Спасибо. Хочешь, подарю росток?»
Марина засмеялась. Тихо, шёпотом, потому что было уже поздно и за стеной спала соседка — тётя Зоя, которая стучала по батареям, если Марина роняла что-нибудь после одиннадцати. «Хочу», — прошептала Марина. Но он не мог слышать.
Она написала записку: «Хочу. Но я не умею выращивать. Могу убить». Самолётик. Полёт — удачный, почти прямо, хотя и с креном. Упал на его балкон, у самого порога. Он поднял, прочёл. И Марина увидела — впервые — как он улыбнулся. Широко, открыто, как человек, которому сделали неожиданный подарок.
Он кивнул. И ушёл.
Через два дня на Маринином балконе появился росток герани. Маленький, в пластиковом стаканчике из-под йогурта, с двумя листиками и робким намёком на бутон. Марина не видела, как он его доставал, — возможно, переложил через перила на какую-то длинную палку или привязал на верёвку; она не знала. Просто в одно утро вышла на балкон, а стаканчик стоял на её перилах, на самом краю, прижатый камнем, чтобы не сдуло. Камень был гладкий, речной — откуда он в Орске? Марина взяла стаканчик в руки. Земля была влажной. Он полил росток перед тем, как поставить.
Рядом лежала записка, свёрнутая в тонкую трубочку.
«Её зовут Марго. Не поливай каждый день. Она любит свет, но не прямое солнце. Раз в три дня — достаточно. Если зацветёт — ты справилась. Если нет — я подарю другую. Но зацветёт.»
Марина перечитала трижды. Потом посадила Марго в горшок, который нашёлся на антресолях — бабушкин, глиняный, с трещиной на боку. Насыпала земли из пакета, купленного по дороге из магазина. Поставила на балкон, на восточную сторону, где светло, но не печёт. Полила — чуть-чуть, как он велел.
И стала ждать.
VII
Ритуалы складывались сами.
В двадцать пятнадцать он выходил и поливал. В двадцать двадцать — иногда в двадцать тридцать, если вечер был тёплый и он задерживался — Марина выходила на свой балкон и поливала Марго. Они делали это одновременно, каждый на своей стороне, в молчании. Иногда их взгляды встречались. Он кивал. Она кивала в ответ. Иногда она поднимала руку — не машет, просто поднимает ладонь, как говорят «привет» — и он делал то же. Иногда, если вечер был особенно хорош, он задерживался на балконе подольше, и Марина видела, что он пьёт что-то из кружки — кофе? чай? — и смотрит во двор, на тополь, на горку, на детей, которых уже давно не было — было поздно. Она тоже пила чай. Они пили чай, каждый на своём балконе, разделённые десятью метрами пустоты.
Марина хотела знать его имя. Но спросить — значит нарушить негласное правило их общения: только записки, только знаки, только тишина. Это было похоже на игру, в которую играют дети, — и Марина боялась, что, как только они заговорят, магия развалится, как дешёвый фокус.
Записки летали через ущелье между домами. Она писала:
«Марго растёт. Два новых листа».
Он отвечал:
«В сентябре зацветёт. Красным».
Она:
«Почему красным? Бывает же белая, розовая».
Он:
«Потому что у меня красная. Она должна знать, на кого быть похожей».
Марина хранила все записки. Складывала в жестяную коробку из-под печенья, которая тоже нашлась в бабушкиных шкафах. К июлю записок было одиннадцать. К августу — двадцать три. Бумага разная: тетрадный лист, кусок обёрточной бумаги, страница из блокнота в клетку, обратная сторона счёта из магазина. Шрифт разный — иногда круглый, аккуратный, иногда торопливый, с наклоном вправо. Марина по почерку угадывала его настроение. Аккуратно — спокойный. Торопливо — чем-то взволнован.
Однажды она написала: «Как тебя зовут?»
Он ответил на следующий день, самолётиком, который упал на её балкон точнее всех предыдущих — словно он тренировался:
«Андрей. А тебя?»
Марина написала на самолётике, который сложила из жёлтой бумаги — специально, чтобы было видно в полёте:
«Марина. Мы почти тёзки с твоей геранью».
Он ответил:
«Марго — это Маргарита. Марина и Маргарита. Похоже. Но не совсем».
Марина подумала: «Похоже. Но не совсем» — это, наверное, лучшее, что она слышала за последний год. Даже если он говорил о цветах.
Кофе появился в августе.
Марина не помнила, как это вышло — кто первым поставил кружку на перила. Может, она, может, он. Но в один из тёплых вечеров она сварила кофе — крепкий, по-турецки, в маленькой медной джезве, которую привезла из Оренбурга, — налила в свою любимую кружку (белая, с отколотым краем) и вышла на балкон. Поставила на перила. Он стоял на своём, пил что-то. Она не знала — кофе, чай, компот. Но они пили одновременно, и это было так уютно, что Марина поймала себя на мысли: «Если бы кто-нибудь сейчас увидел, решил бы, что мы вместе. На разных балконах, но вместе».
На следующий день она поставила на перила вторую кружку. Рядом со своей. Полную. Кофе. Крепкий, с сахаром — она не знала, как он пьёт, и положила на всякий случай. Поставила на самый край, на его сторону. Ушла внутрь.
Через час вышла проверить. Кружка была пустой. Стояла там же, на перилах. Рядом — записка, придавленная камнем:
«Сахар можно не класть. Я пью горький. Но сегодня было вкусно. Спасибо».
Марина засмеялась. Соседка тётя Зоя стукнула по батарее. Марина не слышала.
С тех пор кофе стал ритуалом. Каждый вечер, в двадцать тридцать, Марина ставила на перила две кружки — одну свою, одну для него. Он забирал свою, выпивал, ставил обратно. Иногда с запиской, иногда без. Если без записки — значит, всё хорошо. Если с — значит, хотел что-то сказать.
Однажды записка была длиннее обычной:
«Ты каждый день варишь кофе. Это много работы для одного человека. Тем более — для двух. Если тебе тяжело, не надо. Я понимаю. Мне уже хватало того, что ты есть — в окне напротив».
Марина прочитала и поняла, что плачет. Тихо, без звуков, просто слёзы катились по щекам, и она не вытирала их, потому что руки держали записку, и ей было жалко помять бумагу. Она написала в ответ:
«Мне не тяжело. Мне — впервые за долгое время — легко».
Самолётик ушёл вниз, покачнулся, зацепил поток — и долетел.
Марго зацвела в сентябре. Не красным — розовым. Бледно-розовым, как изнанка облака на закате. Один бутон, маленький, застенчивый, будто не уверен, что ему разрешено.
Марина написала Андрею:
«Она зацвела. Но розовым. Ты говорил — красным».
Он ответил:
«Значит, она решила быть собой. Молодец».
Марина перечитывала эту записку каждый день. «Решила быть собой». Она думала о себе — о Марине, о том, что она тоже когда-то решила быть кем-то, а потом передумала, и потом снова решила, и в итоге очутилась в бабушкиной квартире в Орске, с ростком герани на балконе и кружкой кофе для незнакомца на перилах. И впервые за полтора года — с тех пор как уехал Серёжа, с тех пор как пустота в груди стала привычной, как мебель — она чувствовала, что её решение быть здесь, в этом городе, в этой квартире, не было ошибкой.
Она не была влюблена. Или была — но не понимала ещё, не давала этому имени. Это было другое: тепло, привычка, тихая радость от того, что в двадцать пятнадцать кто-то выходит на балкон и поливает цветы, и ты тоже выходишь, и вы киваете друг другу, и мир не так уж пуст. Это было похоже на дружбу — но с чем-то ещё, с тем, чего Марина не хотела называть, потому что называние всё меняет.
В конце сентября похолодало. Марина стала выходить на балкон в свитере. Андрей — в куртке, поверх светлой рубашки. Герань на его балконе цвела по-прежнему — красным, ярко, дерзко, словно издеваясь над осенью. Марго робела, но держалась — четыре бутона, розовые, маленькие, как фонарики.
Однажды Марина поставила на перила две кружки — и, не уходя, осталась. Стояла, смотрела на его балкон. Он тоже стоял. Молча. Долго — минут десять, может, больше. Ветер был холодный, северный, первых заморозков. Герань на его балконе колыхалась. Марго на её — тоже.
Марина написала записку. Не самолётиком — просто протянула, прикрепив к бельевой прищепке на длинной бельевой верёвке, которую натянула между балконами. Верёвка провисла, записка повисла посередине — как флаг перемирия.
«Заходи. На мой балкон. Или зови на свой. Я хочу поговорить».
Он прочитал — поднял голову, долго смотрел, и Марина увидела, как он кивнул. Потом показал рукой — на свой балкон, вверх, на свой. «Приходи ко мне».
Марина замерла. Это было — впервые. За пять месяцев записок, самолётиков, кофе и молчаливых поклонов — впервые. Выйти из квартиры, спуститься на один этаж, перейти двор, войти в подъезд соседнего дома, подняться — это был целый мир. Другая сторона. Настоящая.
Она написала:
«Прямо сейчас?»
Он показал: «Прямо сейчас».
Марина накинула куртку — ту самую, серую, с cisой подкладкой, которую привезла из Оренбурга. Посмотрела в зеркало — нет, в зеркало она не посмотрела. Не хотела. Хотела прийти такой, какая есть, — с растрёпанными волосами и без макияжа, в растянутом свитере, с пятном от кофе на рукаве. Он и так знал её — из окна, из записок, из самолётиков. Не было нужды притворяться.
Вышла. Лестница — её дом был панельный, девятиэтажный, лестница пахла краской и кошками. Спустилась на первый этаж, вышла во двор. Ночь — десять вечера, фонари, тополь уже почти облетел, горка блестела от росы. Перешла двор. Соседний дом — такой же, панельный, такой же серый. Подъезд — третий, крашеный, с кодовым замком. Но дверь была приоткрыта. Он открыл.
Лифт. Пятый этаж. Дверь — коричневая, с номером двадцать четыре. На двери — прибитый маленький гвоздик, а на гвоздике — прищепка. В прищепке — записка. Марина вытащила. Почерк — торопливый, с наклоном.
«Дверь открыта. Заходи. Я на балконе».
Марина толкнула дверь.
Квартира была похожа на её — маленькая, двусторонняя, с низкими потолками. Но — другая. Чистая, аккуратная, с минимумом вещей: стол, стул, книжный шкаф, диван. На подоконнике — горшочки с ростками, не только герань: что-то зелёное, что-то колючее, что-то с маленькими фиолетовыми цветами. На стенах — фотографии. Лес, река, горы. Ни людей, ни города — только природа. Марина подумала: «Он фотографирует места, где нет никого. Как я — переводю книги, в которых нет меня».
Балкон. Дверь открыта. Свет — тёплый, от маленькой лампы, прикрученной к стене. Горшки — пять, в неровном ряду, на перилах. Герань — красная, огромная, цветущая так, словно завтра не наступит. Запах — травянистый, чуть горьковатый, живой.
Он стоял у перил. В светлой рубашке с закатанными рукавами. Жёлтая лейка — на полу, у ног. Он обернулся.
— Привет, — сказал он.
И Марина впервые услышала его голос. Низкий, тихий, с лёгким акцентом — или нет, не акцент, а что-то южное, тёплое, как голос человека, который вырос там, где много солнца.
— Привет, — ответила Марина.
Они стояли друг напротив друга — на балконе, между горшков с геранью. Красные цветы — справа от него, слева от неё. Между ними — полметра, может, меньше. Она видела его морщины — у глаз, у рта, — и то, что он старше, чем она думала: не тридцать пять, а ближе к сорока. И что у него серые глаза, и что ресницы длинные, и что на подбородке — шрам, маленький, едва заметный.
— Я не знал, как тебя зовут, — сказал он. — До записки. Я думал о тебе просто — «девушка из окна напротив».
— А я о тебе — «человек с геранью».
Он засмеялся. Тихо, коротко. Потом смолк, и они стояли в тишине, и было слышно, как где-то внизу капает вода из крана, и как тётя Зоя — его тётя Зоя? нет, его соседка, кто-то его соседка — включает телевизор, и как ветер шуршит сухими листьями тополя.
— Марина, — сказал он. — Я поливаю герань каждый вечер. Уже три года. С тех пор как… — он замолчал, посмотрел на цветы, — с тех пор как умерла мама. Она любила герань. Говорила, что герань — это не цветок, это член семьи. Я не понимал. А потом она умерла, и я купил герань, и стал поливать, и… — он снова замолчал.
— И стало легче? — спросила Марина.
— Нет. Но стало — нужнее. Как будто есть зачем выходить на балкон. Зачем приходить домой. Зачем варить кофе утром. Ради чего-то маленького.
Марина кивнула. Она понимала. Она понимала так ясно, что ей стало страшно — от того, как ясно.
— А ты? — спросил он. — Почему одна? Почему здесь?
— Бабушка умерла три года назад, — сказала Марина. — Квартира пустовала. А я… — она подумала. — Я убежала. Из Оренбурга. От себя, наверное. Думала, что смена стен поможет. Не помогла. Но потом я заметила тебя. И герань. И стала выходить на балкон. И тоже — стало нужнее.
Он кивнул. Не сочувственно, не так, как кивают, когда жалеют, — а так, как кивают, когда понимают. По-нашему, по-балконному.
— Я тебе росток подарил, — сказал он. — Самый лучший. Из красной герани. А он зацвел розовым.
— Решил быть собой, — сказала Марина.
Он посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрел каждый вечер — но теперь без стекла, без расстояния, без отражений.
— Решил, — повторил он. И улыбнулся.
Марина не помнила, сколько они простояли на балконе. Час? Два? Она помнила, что они говорили обо всём — и ни о чём. О том, что герань в народе называют «калачком» — за круглые листья. О том, что он работает инженером на заводе, в вечернюю смену иногда, но старается быть дома к восьми — чтобы успеть к двадцати пятнадцать. О том, что Марина переводит детские книги и что в одной, недавно, была девочка, которая разговаривала с цветами — и Марина подумала, что это не так уж странно.
О том, что его зовут Андрей Витальевич — но для неё просто Андрей. О том, что у неё есть кошка — нет, нет кошки. Была, у бывшего. Кошка осталась с ним. Марина скучает по кошке больше, чем по бывшему.
Он засмеялся — и Марина засмеялась тоже, и их смех слился, и был тёплым, и был настоящим, и герань стояла между ними, красная и розовая, и пахла землёй и листьями, и ветер был холодный, но они не замерзали.
— Кофе? — спросил он.
— Я каждый вечер варю для тебя, — сказала Марина. — Сегодня — твоя очередь.
Он ушёл на кухню. Марина осталась на балконе. Она стояла у перил и смотрела вниз — во двор, на горку, на тополь, на свою квартиру, на своё окно, в котором горел свет (она забыла выключить). Из окна её квартиры балкон Андрея был виден как на ладони — она видела его столько вечеров, а теперь стояла здесь, на этом балконе, и видела свою жизнь со стороны — маленькую, тёплую, с лампой в окне и Марго на перилах.
Андрей вернулся с двумя кружками. Поставил на перила — как она, рядом. Чёрный, горький, без сахара.
— Откуда знал? — спросила Марина.
— Ты ставила мне сладкий. Я пил. Но люблю горький. Теперь — знаешь.
Марина взяла кружку. Кофе был крепкий, горячий, обжигающий. Она обхватила кружку обеими руками — как делала каждый вечер, на своём балконе, глядя в его окно.
Они стояли рядом. Плечом к плечу. Герань — между ними, красная и живая, пахнущая домом.
— Марина, — сказал он. Голос — низкий, тихий, тёплый. — Я не буду каждый день писать записки.
— Нет?
— Нет. Я буду каждый день выходить на балкон. Поливать герань. И ждать, пока ты выйдешь на свой. Но говорить — хочу не через самолётики. А вот так. Хотя бы иногда.
Марина посмотрела на него. Серые глаза, длинные ресницы, шрам на подбородке, морщины у рта — и тёплая, тихая, надёжная улыбка.
— Иногда, — повторила она. — А в остальные дни — самолётики.
— Договорились.
Он протянул руку. Не для пожатия — просто протянул, ладонью вверх, открытой. Марина положила свою. Его рука была тёплой, шершавой, с мозолями — от лейки? от работы? — и Марина подумала, что эта рука держала жёлтую лейку каждый вечер три года подряд, и поливала герань, и держала бумажные самолётики, и ставил росток на её балкон, и писала записки, — и теперь держала её руку, и это было правильно. Это было единственно правильное, что случилось с ней за год.
Они стояли так — на балконе, с кофе, с геранью, с руками, сложенными вместе, — и свет лампы был тёплым, и ветер стих, и где-то внизу капал кран, и ночь была огромной и тихой, и в этой тишине не было пустоты. Были двое людей, которые целый год замечали друг друга через стекло и расстояние — и теперь стояли рядом, и герань цвела между ними, и это было всё, что нужно.
Марго зацвела красным в октябре.
Марина не поверила, вышла на балкон, присмотрелась — да, красный. Не розовый. Красный. Густой, тёмный, как вино. Как герань Андрея. Марина написала записку — последнюю, как она думала:
«Марго передумала. Стала красной».
Самолётик прилетел на балкон Андрея. Он развернул, прочёл, посмотрел в её окно. Кивнул. Потом показал — «подожди» — и ушёл. Через минуту вернулся с кружкой кофе. Горького. Поставил на перила. На край. На её сторону.
Марина взяла. Кофе был горячий. Она сделала глоток, и тепло разлилось внутри — не от кофе, а от всего: от утра, от красной Марго, от жёлтой лейки в его руках, от того, что он вышел в двадцать пятнадцать, как всегда, и она тоже вышла, и они кивнули друг другу, и мир был на месте.
Она поставила кружку на перила — рядом со своей, пустой. Две кружки, два балкона, десять метров между домами — и герань, красная, цветущая, живая, между ними.
Марина знала, что ничего не кончилось. Что всё только начиналось — медленно, тихо, по-балконному. Без громких слов и бурных сцен. С кофе и самолётиками. С геранью, которая решила быть собой, а потом решила быть красной. С человеком, который каждый вечер выходит поливать цветы — и с женщиной, которая каждый вечер выходит посмотреть.
И если бы кто-нибудь спросил Марину, когда началась её новая жизнь, она бы не назвала ни дату, ни событие. Она бы сказала:
— В двадцать пятнадцать. Когда он вышел на балкон и полил герань.
