Время в этом городе всегда шло неправильно. Особенно осенью, когда туман со стороны залива начинал заползать в переулки, словно призрачная змея, стирая границы между вечером и ночью. В одном из таких переулков, затерянном между старым кирпичным заводом и заброшенной железнодорожной веткой, стоял дом, который местные обходили стороной. Это был не просто старый дом с просевшей крышей и слепыми окнами, забитыми фанерой. Здесь царил иной порядок, установленный его необычным хозяином.
Кот Бегемот не был обычным котом. Впрочем, котом он вообще не был, но людям проще называть это существо именно так. Черный, неестественно крупный, размером с хорошую овчарку, он передвигался на задних лапах с грацией пьяного профессора, только что покинувшего библиотеку после двадцати лет непрерывного чтения. Его шерсть отливала зеленью в лунном свете, а глаза горели тем же огнем, что горит в сердцах закоренелых картежников за секунду до того, как они поставят на кон последнее. Каждую ночь, ровно в полночь, когда туман становился особенно густым, кот Бегемот созывал слушателей на свои истории. И надо сказать, отбоя от желающих не было.
Молодой журналист Алексей приехал в город по заданию редакции. «Напиши о городских легендах, — сказал редактор, протирая лысину носовым платком. — О чем-то таком, от чего читатель зубами заскрипит и спать не будет до рассвета». Алексей отнесся к заданию скептически. Он считал себя человеком науки, выпускником журфака с красным дипломом и врожденной неспособностью верить в чертовщину. Но когда в гостинице он услышал разговор двух пожилых постояльцев о ночных собраниях в доме на тупиковой улице Искряной, что-то щелкнуло в его профессиональном чутье.
— Вы не понимаете, молодой человек, — говорил один старик, нервно помешивая чай. — Этот кот рассказывает такие вещи, что у людей волосы седеют прямо во время рассказа. Мой племянник ходил послушать. Вернулся — затылок белый, как у полярного медведя. И молчит. До сих пор молчит, третий год пошел.
— Бросьте, Петр Ильич, — отмахивался второй. — Аркадий ваш всегда был впечатлительным. А кот этот — наверняка какой-нибудь бродячий гипнотизер в костюме ростовой куклы. Сейчас таких пруд пруди.
— Ростовой куклы? — старик горько усмехнулся. — А вы сходите, сходите сами. Только потом не плачьте в подушку.
Алексей решил сходить. Не из праздного любопытства, а именно что из профессионального. В конце концов, даже если это спектакль — получится хороший репортаж о силах человеческой внушаемости. Он записал адрес, который случайно услышал из обрывка разговора за соседним столиком, и в пятницу вечером отправился на Искряную улицу.
Искряная оказалась длинной кривой кишкой между двумя промышленными зонами. Фонари здесь горели через один, да и те тусклым, умирающим светом. Туман стелился по булыжной мостовой, делая шаги еще более гулким, чем они были на самом деле. Найти нужный дом не составило труда — вокруг него светилось странное, призрачное зарево, на которое, словно мотыльки, стекались черные фигуры людей. Все они были в темных плащах или пальто с поднятыми воротниками, многие в шляпах или капюшонах. Молчаливые. Сосредоточенные. Когда Алексей подошел ближе, он заметил, что у всех собравшихся на лицах одинаковое выражение — смесь голода и страха. Так выглядят люди, которые простояли в очереди за дефицитом всю ночь и вот сейчас перед ними должны открыться двери.
Дверь действительно открылась. Без скрипа, без звука — просто распахнулась внутрь, и на пороге возник Он. Кот Бегемот стоял на задних лапах, опираясь передней на массивную трость черного дерева с набалдашником в виде совы. В другой лапе он держал примус, который гудел синим пламенем, рассекающим туман. Кот прищурился и оглядел собравшихся.
— Опаздываете, судари и сударыни, — произнес он глубоким, вибрирующим басом. — Время — материя тонкая. Его нельзя опаздывать. Заходите. Сегодня я расскажу вам историю, от которой у вас зашевелятся волосы на затылке. Впрочем, — он бросил быстрый взгляд на Алексея, — у некоторых волос на затылке еще и нет. Но будут.
Все молча двинулись внутрь. Алексей почувствовал, как ноги сами несут его через порог, хотя умом он совершенно не желал входить. Внутри дом оказался гораздо больше, чем снаружи. Это был старый театр, давно заброшенный и превращенный во что-то среднее между цирком и церковью. Ряды кресел уходили вверх амфитеатром и терялись в темноте. Освещалась только сцена, на которой стояло тяжелое кресло, обитое выцветшим бархатом, и столик с примусом. Кот Бегемот прошествовал к креслу, поправил подушечку, уселся и поставил примус на столик. Пламя загудело громче и выше.
— Расскажите нам про зеркала! — выкрикнул кто-то из темноты.
— Про зеркала я рассказывал в прошлый четверг, — отрезал кот. — Вы, батенька, пропустили. А кто пропускает, тот теряет. В прямом смысле. Сегодня другая история.
Он обвел глазами зал. Алексею показалось, что эти глаза задержались на нем чуть дольше, чем следовало. Сердце журналиста сделало кульбит и замерло где-то в районе горла.
— Сегодня я расскажу вам о человеке, который не верил в сны, — начал кот Бегемот, и в зале сразу установилась гробовая тишина.
«Ну, понеслось», — подумал Алексей и включил диктофон, спрятанный в кармане. Он устроился в последнем ряду, стараясь быть как можно незаметнее.
Жил-был в городе, который вы все хорошо знаете, человек по имени Виктор. Он был бухгалтером. Не смейтесь — бухгалтеры бывают страшнее колдунов, потому что они верят в цифры, а цифры, в отличие от заклинаний, не врут. Виктор вел строгий учет всему: деньгам, калориям, минутам, потраченным на работу и на отдых. И снам. Он подсчитал, что за жизнь человек видит примерно сто тысяч снов, и пришел к выводу, что это непроизводительная трата времени. Примерно пять лет жизни уходит в никуда. И тогда он решил: надо учиться контролировать сны, чтобы превратить их в полезное рабочее время. Он купил книги по осознанным сновидениям, начал вести дневник и через полтора года добился своего. Виктор научился просыпаться внутри сна, осознавать себя спящим и брать управление сновидением в свои руки.
Сначала он использовал это умение для мелочей — повторял во сне бухгалтерские проводки, заучивал статьи налогового кодекса, пытался во сне посчитать квартальный отчет, чтобы на утро сразу записать готовые цифры. Но позже он понял, что возможности осознанных снов гораздо шире. Во сне нет законов физики, нет времени, нет морали. Сначала он просто развлекался — летал над городом, превращал начальника в жабу, обедал в ресторане, не платя по счету. Но потом ему стало скучно. Он начал заходить в дома к людям. В их снах, разумеется. Он понял, что осознанное сновидение позволяет ему подключаться к чужим снам, если знать технику. И Виктор начал путешествовать по снам соседей, коллег, случайных прохожих. Он видел их страхи и желания, самые потаенные, самые грязные, самые стыдные. И его это забавляло. Он почувствовал себя богом.
Однажды ночью, путешествуя по снам целого квартала, он заметил странную дверь. Она была черной и вела как будто в никуда, но от нее веяло холодом и любопытством. Виктор, привыкший к тому, что во сне он хозяин, смело открыл ее и шагнул внутрь. За дверью оказалась библиотека. Только книги там были не бумажными, а дымчатыми, и текст на них все время менялся. По библиотеке ходил крупный черный кот на задних лапах и расставлял книги по полкам.
— А, Виктор, — сказал кот, не оборачиваясь. — Я тебя давно ждал. Ты очень любопытный субъект. Знаешь, куда ты попал?
В зале повисла тишина. Пламя примуса нервно задергалось.
— Виктор не знал, — продолжил кот Бегемот, облизнувшись. — А попал он в библиотеку снов всех живых существ. И моя работа, знаете ли, каталогизировать эти сны. Ты, голубчик, напутешествовался так, что нарушил структуру снов целого микрорайона. Они все запутались. И теперь я должен навести порядок. А порядок я могу навести только одним способом.
— Каким же? — спросил Виктор, начиная осознавать, что этот сон ему неподконтролен.
— Ты перестанешь спать. Совсем. Навсегда. Ты перестанешь видеть сны, и твои сознание и дух будут вынуждены ютиться только в бодрствующем мире, который для них тесен, как сапог сорокового размера для ноги сорок пятого. Ты будешь жить, но каждую секунду бодрствования ты будешь ощущать, как тесно твоей душе без сновидений. Она будет искать выход, биться о стенки черепа, как муха о стекло. И это будет длиться долго. Очень долго.
Кот в истории взмахнул лапой, и Виктор проснулся. С тех пор он не спал. Вообще. Ни минуты. Он ложился, закрывал глаза — сон не приходил. Он принимал снотворное — никакого эффекта. Он обращался к врачам, к гипнотизерам, даже к колдунам — все бесполезно. Его душа медленно сходила с ума от невозможности видеть сны. Днем он еще как-то держался на стимуляторах и рутине, но ночью — ночью он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, на котором начинали проявляться тени его собственных непрожитых снов. Через три года он стал похож на высохшую мумию с горящими, безумными глазами. А через пять лет исчез. Просто однажды утром его нашли сидящим в кресле с открытыми глазами. Он был мертв, но на губах застыла улыбка. Патологоанатом потом сказал, что причиной смерти стало полное истощение нервной системы. Но самое интересное — тело исчезло из морга той же ночью. Только на кафельном полу остались следы больших кошачьих лап, ведущих к окну.
Кот Бегемот замолчал и почесал себя за ухом. В зале послышались нервные покашливания. Кто-то тяжело задышал.
— И чем же эта история должна нас напугать? — раздался нахальный голос с первых рядов. — Тем, что какой-то клерк перезанимался эзотерикой? Я слышал истории и пострашнее.
Кот медленно повернул голову в сторону говорившего. Алексей не видел лица этого человека, но заметил, как тот вжался в кресло.
— Вы слышали истории пострашнее, — произнес кот голосом, от которого у Алексея заледенели зубы. — Но в том-то и дело, что вы их слышали. А Виктор их прожил. Впрочем, вы правы. Это была лишь прелюдия. История первая, разминочная. Теперь я расскажу вам историю вторую.
На этих словах пламя примуса взметнулось до потолка и на миг осветило весь зал. Алексей успел заметить странные вещи. У многих зрителей на лицах были шрамы, которых он не видел ранее. У кого-то отсутствовали пальцы на руках, у кого-то глаза были зашиты грубой ниткой. Но самое страшное — все эти люди улыбались. Счастливыми, безмятежными улыбками детей, которым бабушка рассказывает сказку на ночь.
— История вторая, — возвестил кот Бегемот, и голос его теперь напоминал звук виолончели, на которой играют в пустом соборе. — О зеркалах. Нет, не перебивайте, я сказал — о зеркалах. Не о тех, о которых я рассказывал в прошлый четверг. О других. О гораздо более страшных зеркалах.
В одном южном городе, где так жарко, что асфальт плавится под ногами, жила женщина по имени Марта. Она была красива той особенной, знойной красотой, которая с годами не увядает, а превращается в нечто иное, похожее на красоту хищного растения. Марта коллекционировала зеркала. Не какие-нибудь антикварные раритеты, а зеркала с историей. Ее особняк был наполнен трюмо, трельяжами, настенными и ручными зеркалами из разных эпох. Но было среди них одно особенное. Марта нашла его в богом забытой деревушке, у старухи, которая уверяла, что зеркалу этому больше трехсот лет и что оно принадлежало одному испанскому гранду, обвиненному в ереси и сожженному на костре. В последний момент, когда пламя уже лизало ноги гранда, некий демон предложил ему сделку. Гранд отдал свое отражение, а демон сделал так, что костер не обжег тело, но душа гранда навеки осталась в зеркале — том самом, которое Марта купила за бесценок. Старуха предупреждала: никогда не смотритесь в него в одиночестве после заката.
Марта, разумеется, не послушалась. В первый же вечер она повесила зеркало в спальне, села напротив и стала ждать заката. Когда последний луч солнца угас за горизонтом, ее отражение в зеркале повело себя странно. Оно улыбнулось, хотя сама Марта не улыбалась. А затем заговорило.
— Наконец-то ты пришла, — сказало отражение голосом Марты, но более глубоким, будто эхо из колодца. — Я ждал тебя триста лет и еще два часа. Ты красива, Марта. Ты очень красива. Я хочу быть с тобой.
Сначала Марта испугалась, но любопытство пересилило. К тому же отражение было действительно прекрасным. Оно знало о Марте все — ее желания, ее страхи, ее тайные мечты. Оно говорило с ней каждую ночь, и Марта постепенно влюбилась в собственное отражение. Она перестала выходить из дома, отменила все встречи с подругами и поклонниками, забросила дела. Целыми днями она сидела перед зеркалом и ждала заката, чтобы поговорить с Сияющим — так она назвала того, кто жил в отражении.
Однажды Сияющий попросил: «Впусти меня». Марта спросила — как. И отражение объяснило: нужно ровно в полночь разбить зеркало и вдохнуть осколки. Тогда душа гранда освободится и сможет войти в тело Марты, и они станут одним целым. Марта, ослепленная своей противоестественной любовью, так и сделала.
В полночь она ударила по зеркалу серебряным молоточком, который был в коллекции. Зеркало разлетелось на тысячи осколков, и Марта, как было велено, вдохнула серебристую пыль. Но вместо того чтобы почувствовать присутствие возлюбленного, она почувствовала, как что-то холодное обвивает ее горло. Ее собственное отражение больше не принадлежало ей. В каждом осколке была теперь не она, а Он. Тот самый испанский гранд, который триста лет ждал глупую жертву. Марта исчезла — ее душа оказалась рассеяна по тем же осколкам, и теперь она сама могла лишь беспомощно смотреть из любого зеркального обломка, как гранд носит ее тело, живет в ее доме, тратит ее деньги. Хуже того — гранд оказался не просто распутным дворянином. За три века заточения в Зазеркалье он настолько одичал, что перестал быть человеком. Тело Марты начало меняться, подстраиваясь под внутреннюю суть нового хозяина. Оно вытянулось вверх, кожа приобрела сероватый оттенок, а глаза… Впрочем, что я вам рассказываю. Вы все знаете, что иногда в зеркалах можно увидеть не только собственное отражение.
Кот Бегемот замолчал и посмотрел куда-то вглубь зала. Там, в тени, сидела женская фигура, закутанная в черное кружево с головы до ног. Она не шевелилась. Алексей заметил, что у фигуры неестественно длинные пальцы, унизанные кольцами с темными камнями. Пальцы шевельнулись, словно паучьи лапки.
— Теперь вы понимаете, — тихо сказал кот, — почему не стоит коллекционировать старинные зеркала. И почему — никогда, слышите, никогда — не смотрите в них после заката в одиночестве.
В зале поднялся ропот, переходящий в панику. Кто-то закричал, женский голос взвизгнул, мужской бас начал ругаться. Но кот ударил тростью об пол, и ропот стих.
— Третья история, — прогремел он. — И последняя на сегодня. После нее вы все пойдете домой и будете пытаться уснуть. У некоторых получится. У большинства — нет.
Алексей заметил, что его диктофон перестал писать. То есть он работал, но запись была пустой — ни звука, хотя кот говорил громко и отчетливо. «Интересно, — подумал журналист, — либо отказывает электроника, либо… либо это не мой магнитофон отказывает, а мои уши врут. Или мозг». Он ущипнул себя за руку. Было больно.
Есть в предгорьях Кавказа небольшое селение с труднопроизносимым названием, которое вы все равно не найдете на карте. Там жил гончар по имени Аслан. Он был мастером своего дела — из его печи выходили амфоры, кувшины, чаши удивительной красоты и прочности. Говорили, что он знает какой-то секрет, передаваемый в роду из поколения в поколение, и поэтому его глина никогда не трескается, а глазурь ложится ровнее, чем краска на крыльях бабочки. Но была у Аслана одна особенность, которая пугала соседей. Его кувшины иногда пели. Не в переносном смысле, а в самом прямом — если приложить ухо к горлышку, можно было услышать тихую, печальную песню без слов.
Иностранные туристы, забредавшие в селение, восторгались этим свойством и платили за поющие кувшины огромные деньги. Но старики-односельчане хмурились и плевали через левое плечо. Они помнили историю, которая произошла лет шестьдесят назад. Тогда Асланов дед, тоже гончар, внезапно перестал выходить из мастерской. А когда односельчане, обеспокоенные его исчезновением, взломали дверь, они увидели, что вся мастерская заставлена кувшинами разной формы, и каждый кувшин тихо воет. Самого гончара не было. Только в одном, самом большом кувшине, нашли несколько седых волос и золотой зуб, который, по словам жены, принадлежал мастеру. Кувшины разбили, мастерскую сожгли, историю замяли.
Но Аслан, как и его предки, хранил семейный секрет. Секрет заключался в том, что настоящая поющая глина получается не из земли, а из плоти. Кровь, смешанная с глиной, дает необычайную пластичность, а если добавить в замес еще и пепел от сожженных костей, то керамика получается почти вечной. Аслан, как и его дед, использовал не простую глину. Но он пошел дальше. Ему было мало того, что кувшины поют, — он решил создать кувшин, который будет говорить. Для этого нужно было добавить в глину голосовые связки живого существа. Не мертвого, нет, — тут нужен был именно живой материал.
На окраине селения жила старуха-травница, одинокая и всеми забытая. Она часто приходила к Аслану просить милостыню или кувшин для воды. В один из таких визитов Аслан сделал ей предложение — привести в порядок ее двор в обмен на несколько ночевок у нее в сарае. Старуха, ничего не подозревая, согласилась. Через три дня она исчезла. Сельчане подумали, что она ушла в горы собирать травы и погибла. Но когда через неделю Аслан выставил на продажу партию новых кувшинов, один из них не пел, а бормотал. Тихим, старческим голосом он рассказывал какие-то обрывки молитв и проклятий.
Слухи о говорящем кувшине дошли до города. К Аслану приехали коллекционеры, антиквары, даже один профессор…
