Дождь безжалостно хлестал по высоким окнам старинной петербургской квартиры, смывая очертания города и превращая уличные фонари в размытые акварельные пятна. Элина стояла перед огромным напольным зеркалом, затаив дыхание. На ней было платье. То самое, из тяжелого матового шелка цвета слоновой кости, с открытой спиной и длинным, струящимся шлейфом. Платье, в котором ровно через три недели она должна была сказать «да» человеку, ставшему ее спасением, ее каменной стеной и ее тихой гаванью.
Сзади к ней бесшумно подошел Артур. Его большие, теплые руки легли ей на обнаженные плечи, и по коже разлилось успокаивающее, ровное тепло. Он посмотрел на их отражение в зеркале: высокий, статный мужчина с умными, чуть насмешливыми карими глазами, одетый в строгий костюм, и хрупкая девушка с темными волосами, собранными в небрежный узел, сжимающая в пальцах складки подвенечного наряда.
— Ты выглядишь невероятно, Эля, — его голос, глубокий и бархатный, всегда действовал на нее как лучшее успокоительное. Он наклонился и легко поцеловал ее в висок. От него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала, свежесваренным кофе и абсолютной, непоколебимой надежностью.
— Спасибо, — она накрыла его ладонь своей, пытаясь унять легкую дрожь в пальцах. — Мне кажется, я всё еще не могу поверить, что это происходит со мной. После всего…
Артур мягко развернул ее к себе, заглянув прямо в глаза. В его взгляде читалась такая безграничная, всепоглощающая нежность, что у Элины на мгновение перехватило горло. Он был успешным юристом, человеком логики и цифр, но ради нее он научился разбираться в симфонической музыке, терпеть ее многочасовые репетиции и угадывать ее настроение по тому, как она клала смычок в футляр.
— Прошлого больше нет, Элина, — твердо произнес он, словно зачитывая приговор, не подлежащий обжалованию. — Есть только наше будущее. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы ты больше никогда не плакала.
Элина прижалась к его груди, слушая ровный, размеренный стук его сердца. В этом стуке была правильность. В нем была жизнь, которую она выбрала умом и израненной душой. Жизнь без эмоциональных качелей, без бессонных ночей, полных отчаяния, без сжигающей дотла страсти, которая однажды едва не стоила ей рассудка. Артур собрал ее по кусочкам три года назад, когда она, сломленная и пустая, не могла даже взять в руки скрипку. Он стал ее воздухом, когда она забыла, как дышать.
И всё же, закрывая глаза в его надежных объятиях, Элина иногда чувствовала крошечный, ледяной укол где-то под ребрами. Тонкую, почти невидимую нить сквозняка в ее идеально запечатанном, безопасном мире. Она гнала это чувство прочь, списывая на предсвадебный мандаж. Судьба подарила ей второй шанс на счастье, и она не имела права его упустить.
На следующее утро Санкт-Петербургская филармония встретила Элину привычным гулом настраивающихся инструментов. Воздух в огромном зале с хрустальными люстрами был пропитан запахом канифоли, старого дерева и пыльного бархата. Элина заняла свое место в группе первых скрипок, привычным жестом поправляя пюпитр и доставая ноты. Сегодня начинались репетиции нового сезона. В программе был заявлен Концерт для фортепиано с оркестром ля минор Грига, и руководство обещало пригласить какую-то восходящую звезду европейской сцены, чье имя до последнего держалось в секрете ради пиара.
Главный дирижер, тучный и вечно красный от возмущения маэстро Штольц, постучал дирижерской палочкой по пульту. Зал мгновенно погрузился в тишину.
— Дамы и господа, — Штольц прокашлялся, вытирая лоб белоснежным платком. — Прошу внимания. Сегодня к нам присоединится солист, который любезно согласился внести изменения в свой плотный европейский график ради нашего открытия. Маэстро, просим вас.
Из-за тяжелых кулис на сцену шагнул мужчина.
В ту же секунду мир для Элины перестал существовать. Воздух выкачали из зала. Звуки исчезли, оставив лишь оглушительный, пронзительный звон в ушах. Ее пальцы, сжимающие гриф скрипки, онемели до такой степени, что она чудом не выронила инструмент на паркет.
Леонид.
Он шел к роялю той же небрежной, летящей походкой, которую она узнала бы из тысячи. На нем была простая черная водолазка и темные джинсы — он всегда ненавидел академический официоз на репетициях. Его пепельно-русые волосы отросли и в беспорядке падали на высокий лоб. Черты лица заострились, стали более хищными, взрослыми, но эти серые, как штормовое море, глаза остались прежними. Глаза, которые когда-то были ее личной вселенной.
Он подошел к дирижеру, коротко пожал ему руку и повернулся к оркестру. Его взгляд лениво заскользил по рядам музыкантов и внезапно остановился.
Столкновение их взглядов было физически ощутимым, сродни удару тока. Элина увидела, как дрогнули его губы, как на долю секунды исчезла его знаменитая сценическая маска холодного гения, обнажив ту же самую рану, что кровоточила в ней. Он смотрел на нее так, словно вокруг не было семидесяти человек оркестра. Словно они снова стояли в крошечной съемной мансарде на Васильевском острове, окруженные разбросанными нотами и пустыми кофейными чашками.
— Доброе утро, коллеги, — голос Леонида разрезал тишину зала. Низкий, с легкой, едва уловимой усмешкой, он пробрался Элине под кожу, воскрешая сотни воспоминаний, которые она так отчаянно пыталась похоронить. — Надеюсь, мы сработаемся.
Он сел за рояль Steinway, привычным жестом откинув фалды воображаемого фрака. Штольц взмахнул палочкой. Оркестр взял первый аккорд, и грянула музыка.
Как только пальцы Леонида коснулись клавиш, Элина поняла, что все ее попытки забыть его были жалкой иллюзией. Его музыка не изменилась — она стала лишь глубже, яростнее, отчаяннее. Он играл Грига не так, как было принято в классической школе. Он ломал ритм, он вырывал из инструмента звуки, полные такой невыносимой боли и страсти, что оркестру приходилось из последних сил тянуться за ним, чтобы не сорваться в пропасть.
Элина водила смычком по струнам, чувствуя, как по щекам текут непрошеные слезы. Каждая нота, сыгранная им, была обращена к ней. Это был их личный, тайный язык. Язык, на котором они когда-то клялись друг другу в вечной любви, на котором ссорились до хрипоты, на котором мирились до рассвета. Она играла свою партию, и ее скрипка плакала, отвечая его роялю, сплетаясь с ним в диком, неконтролируемом танце, который сводил на нет все ее обещания, данные Артуру.
Когда репетиция закончилась, Элина первой выскочила из зала. Она бежала по длинным, запутанным коридорам филармонии, задыхаясь, желая лишь одного — скрыться, исчезнуть, стереть этот день из памяти. Она влетела в пустую гримерку, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол, судорожно глотая воздух.
Дверная ручка дернулась. Элина замерла. Затем раздался тихий, настойчивый стук.
— Эля. Открой. Я знаю, что ты там.
Его голос по ту сторону двери звучал глухо.
— Уходи, — прошептала она, зажимая рот рукой, чтобы не сорваться на крик. — Пожалуйста, Лёня. Просто уйди.
— Я не уйду. Я ждал этого момента три года. Открой эту чертову дверь, Элина, или я ее выломаю. Ты меня знаешь.
Она знала. Он никогда не бросал слов на ветер. Трясущимися руками она повернула замок. Дверь распахнулась, и Леонид шагнул внутрь, мгновенно заполняя собой всё крошечное пространство гримерки.
Он остановился в шаге от нее. Близко. Слишком близко. Элина физически чувствовала исходящий от него жар. Он смотрел на нее, жадно, отчаянно впитывая каждую черту ее лица.
— Ты обрезала волосы, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала такая пронзительная тоска, что Элине захотелось завыть.
— Что ты здесь делаешь, Леонид? — она заставила себя выпрямиться и посмотреть ему в глаза, призывая на помощь всю ту броню, которую выстроил вокруг нее Артур. — Ты заключил контракт в Вене. Ты собирался покорять Европу. Ты бросил меня ради этого. Так покоряй. Зачем ты вернулся?
Леонид сделал еще полшага вперед, загоняя ее в угол между туалетным столиком и стеной.
— Я вернулся за тобой.
— Слишком поздно, — она горько усмехнулась, поднимая левую руку. В тусклом свете лампы сверкнуло кольцо с крупным бриллиантом. — Я выхожу замуж. Через три недели. Мой будущий муж — прекрасный человек, который никогда не предаст меня ради амбиций.
Леонид посмотрел на кольцо, и его лицо исказила гримаса физической боли. Желваки на скулах заходили ходуном.
— Сними его, — прорычал он, схватив ее за запястье. Его пальцы обожгли ее кожу. — Ты не любишь его, Эля. Ты прячешься за ним. Ты можешь лгать себе, ему, всему этому городу, но ты не сможешь солгать мне. Я слышал, как ты сегодня играла. Твоя скрипка всё еще кричит моим именем.
— Отпусти! — она вырвала руку, тяжело дыша. Глаза полыхали гневом и слезами. — Как ты смеешь?! Три года назад ты просто исчез! Ты оставил записку на кухонном столе, Лёня! Записку! «Прости, мне нужно пространство для музыки. Я уезжаю в Вену». Ты убил меня в тот день. Я не могла дышать, я не могла спать, я лежала на полу в той проклятой мансарде и выла от боли, пока соседи не вызвали скорую. Ты вырвал мое сердце с корнем! А теперь ты приходишь и требуешь, чтобы я всё бросила?!
Леонид опустил голову. Вся его самоуверенность исчезла, уступив место отчаянию.
— Я был идиотом. Слепым, амбициозным идиотом, который думал, что музыка важнее всего на свете, — его голос дрожал. Он поднял на нее глаза, полные слез. — Я приехал в Вену. Я получил всё, о чем мечтал. Лучшие залы, контракты, славу. Но каждый раз, выходя на сцену, я искал в зале твои глаза. Я играл для пустоты. Я понял, что без тебя в моей музыке нет души. Она мертва, Эля. Я мертв без тебя. Я разрывал контракты, я платил неустойки, я умолял своего агента устроить мне эти гастроли в Петербурге, просто чтобы иметь шанс увидеть тебя.
Он опустился перед ней на колени, прямо на пыльный пол гримерки, обхватив руками ее ноги, и уткнулся лицом в ее колени.
— Прости меня… Господи, Эля, прости меня. Я знаю, что не заслуживаю прощения. Но я не смогу жить, зная, что ты принадлежишь другому. Пожалуйста…
Элина стояла ни жива ни мертва. Человек, который был смыслом ее существования, гордый, непокорный гений, сейчас стоял перед ней на коленях и рыдал, как ребенок. Ее руки инстинктивно, помимо ее воли, опустились на его плечи, пальцы зарылись в пепельно-русые волосы. Она помнила их мягкость, она помнила запах его кожи. Ее тело отзывалось на него каждой клеточкой, крича о том, что это ее мужчина. Ее судьба.
Но перед глазами вдруг всплыло спокойное, доброе лицо Артура. Его улыбка, когда он приносил ей горячий чай после тяжелых репетиций. Его слова: «Прошлого больше нет». Артур, который по крупицам собирал ее разбитое сердце, который ни разу не дал ей повода усомниться в своей любви.
Элина резко отступила назад, вырываясь из его рук. Леонид с глухим стоном упал руками на пол.
— Не смей, Лёня. Не смей ломать мою жизнь во второй раз, — голос Элины звенел от напряжения. Она схватила пальто и бросилась к двери. — Моя свадьба состоится. А ты сыграешь свой концерт и уедешь. Между нами больше ничего нет.
Она выбежала в коридор, оставив его одного в пустой, пыльной комнате, где эхом еще звенели слова, которых нельзя было вернуть назад.
Следующие две недели превратились для Элины в изощренную пытку.
Репетиции проходили каждый день. Им приходилось находиться в одном зале, дышать одним воздухом, говорить на одном языке — языке музыки. Леонид больше не пытался заговорить с ней наедине. Но то, что происходило во время их совместной игры, было страшнее любых слов.
Он играл для нее. Он провоцировал ее скрипку, он заставлял ее отвечать на его музыкальные пассажи с такой откровенной, неприкрытой страстью, что другие музыканты оркестра начали переглядываться. Воздух в зале искрил от невысказанного напряжения. Музыка Грига превратилась в их личное поле битвы, где они занимались любовью, ненавидели друг друга, умоляли о пощаде и прощались навсегда.
Артур замечал перемены в ней. Он был слишком умен и слишком сильно любил ее, чтобы не видеть, как Элина угасает на глазах. Она перестала спать, вздрагивала от каждого звука, ее глаза потемнели и ввалились.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне их просторной, идеально обставленной квартиры, Артур налил ей бокал красного вина и сел напротив. За панорамным окном шел бесконечный, нудный петербургский дождь.
— Что происходит, Эля? — мягко спросил он, накрывая ее ледяные пальцы своей теплой ладонью.
— Ничего, Артур. Просто устала. Этот концерт Грига… он очень сложный технически.
Артур долго смотрел на нее своим проницательным, глубоким взглядом.
— Я навел справки о вашем новом солисте, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, от которого по спине Элины пробежал ледяной холод. — Леонид Воронцов. Вы учились на одном курсе в консерватории. И, судя по всему, вас связывало не только совместное сольфеджио.
Элина замерла. Вино в бокале дрогнуло.
Она могла солгать. Могла сказать, что это было давно и неправда. Но Артур не заслуживал лжи. Он заслуживал только честности.
— Да, — ее голос прозвучал едва слышно. — Мы были вместе. Три года. До того, как я встретила тебя.
Артур откинулся на спинку стула, не сводя с нее глаз. В его взгляде не было ни ревности, ни гнева. Там была лишь бесконечная, обреченная печаль человека, который понимает, что проигрывает битву с призраком.
— Он — причина того состояния, в котором я тебя нашел? Он тот человек, который сломал тебя?
— Да.
— И сейчас он пытается тебя вернуть?
Элина опустила голову, не в силах выдержать его взгляд. По ее щеке покатилась одинокая слеза.
— Я сказала ему, что между нами всё кончено. Я сказала, что люблю тебя и мы женимся. Артур, я клянусь тебе… я не хочу причинять тебе боль. Ты лучшее, что случалось в моей жизни.
Артур медленно поднялся, подошел к ней и прижал ее голову к своей груди, зарываясь лицом в ее волосы.
— Любовь не измеряется благодарностью, Элина, — тихо сказал он. — Я не хочу быть твоим психотерапевтом или спасательным кругом. Я хочу быть мужчиной, которого ты любишь так же, как я люблю тебя. Я не заставляю тебя делать выбор прямо сейчас. До свадьбы неделя. Но я прошу тебя: будь честна с собой. Потому что если ты выйдешь за меня, держа его в своем сердце, мы оба будем глубоко и безнадежно несчастны.
Его слова разорвали ей душу. Артур был идеален. Он был всем, о чем только могла мечтать женщина. Но почему, засыпая рядом с ним, она видела во сне серые, как штормовое море, глаза и длинные пальцы, летящие по черно-белым клавишам?
День премьеры совпал с днем, когда в Петербург пришел первый, ранний шторм. Нева угрожающе поднялась, ветер срывал с деревьев последние желтые листья, швыряя их в стекла Большого зала Филармонии. Зал был полон. Электричество в воздухе можно было резать ножом.
Элина сидела на сцене, чувствуя, как дрожат ее колени. В зале, в первом ряду партера, сидел Артур. Он смотрел на нее с ободряющей улыбкой, но его глаза были тревожны.
Штольц вышел на сцену под гром аплодисментов. Следом за ним появился Леонид. На нем был безупречный черный фрак, делавший его похожим на темного ангела. Он сел за рояль, бросил короткий, пронзительный взгляд на Элину, и взмахнул руками.
То, что произошло в следующие сорок минут, критики потом назовут историческим исполнением. Но для двоих людей на сцене это было нечто совершенно иное. Это был акт прощания и акт капитуляции.
Леонид играл так, словно этот концерт был последним в его жизни. Музыка лилась, стонала, кричала о невыносимой потере, о глупости человеческой гордыни, о неизбежности судьбы. Рояль плакал, а скрипка Элины, забыв обо всех дирижерских указаниях, рвалась к нему навстречу, сплетаясь с фортепианными аккордами в мертвой хватке.
Элина играла, не видя нот из-за застилающих глаза слез. В этой музыке была вся их жизнь. Тот первый поцелуй под дождем на набережной Фонтанки. Запах дешевого кофе в их мансарде. Их мечты о будущем. Боль его предательства и та чудовищная, всепоглощающая любовь, которая, как оказалось, никуда не исчезла. Она лишь затаилась под толстым слоем пепла, и теперь, от одной искры его таланта, вспыхнула с такой силой, что сжигала Элину изнутри.
Она посмотрела в зал. Артур сидел, сцепив руки в замок. На его лице было написано понимание. Он всё слышал. Он всё видел. В этот момент, слушая диалог ее скрипки и его рояля, Артур понял то, что Элина так отчаянно пыталась скрыть даже от себя: против судьбы нет оружия. Против такой любви бессильны логика, благодарность и здравый смысл.
Когда прозвучал финальный аккорд, зал взорвался овациями. Люди вставали с мест, кричали «Браво!». Штольц вытирал пот с лица. Леонид встал из-за рояля. Он кланялся публике, но его глаза были устремлены только на одну женщину в оркестре. Женщину, чье лицо было залито слезами.
Элина не пошла на фуршет. Она бросила скрипку в футляр и выскочила через служебный выход под проливной дождь. Холодный ветер хлестнул ее по лицу, мгновенно промочив тонкое концертное платье. Она бежала по темной улице, не разбирая дороги, задыхаясь от слез, от чувства вины перед Артуром, от ненависти к Леониду и от той страшной, разрушительной правды, которую она больше не могла отрицать.
Резкий свет фар выхватил ее из темноты. Рядом с ней резко затормозила черная машина. Дверца распахнулась, и на улицу выскочил Артур. Он был без зонта, его волосы мгновенно промокли. Он подбежал к ней и силой затащил ее под козырек какого-то закрытого магазина.
— Эля! Ты с ума сошла? Ты же заболеешь! — он схватил ее за плечи, всматриваясь в ее заплаканное, безумное лицо.
— Артур… прости меня, — она рыдала, вцепившись побелевшими пальцами в лацканы его пальто. — Прости меня, умоляю. Я пыталась. Клянусь Богом, я так старалась любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Но я не могу. Я не могу вырвать его из себя. Это как болезнь. Как проклятие. Я выйду за тебя, я буду хорошей женой, только не бросай меня…
Артур смотрел на нее, и его лицо исказила гримаса невыносимой боли. Он поднял руки и осторожно, почти бережно отцепил ее пальцы от своего пальто.
— Тише, Эля. Тише, моя родная, — его голос был пугающе спокойным, но в нем слышалась капитуляция. — Я не позволю тебе ломать свою жизнь из чувства благодарности ко мне. Я видел вас сегодня на сцене. Между вами существует связь, которую невозможно разорвать ни временем, ни обидами, ни обручальными кольцами. Это и есть та самая неизбежность судьбы, в которую я, как юрист, никогда не верил.
Он снял свое теплое пальто и накинул ей на плечи, тщательно укутывая ее дрожащее тело.
— Я люблю тебя слишком сильно, чтобы сделать своей пленницей, — произнес он, и по его щеке, смешиваясь с дождем, скатилась слеза, которую он тут же смахнул. — Свадьбы не будет, Элина. Ты свободна. Иди к нему. И… будь счастлива. Потому что если ты будешь несчастна с ним, я вернусь и убью его.
— Артур… — она закрыла лицо руками, раздавленная его благородством, его жертвенностью. Это было страшнее любых упреков. — Я не заслуживаю тебя. Я не заслуживаю того, что ты для меня делаешь.
— Ты заслуживаешь того, чтобы твое сердце билось, Эля. А оно бьется только рядом с ним. Прощай.
Он развернулся, сел в машину и резко тронулся с места, оставив ее стоять под козырьком в чужом, слишком большом мужском пальто.
Дождь превратился в настоящий шторм. Элина стояла, глядя вслед красным габаритным огням машины Артура, чувствуя себя так, словно из нее вытащили стальной стержень. Она была пуста, раздавлена чувством вины, но где-то на самом дне этой пустоты начинал разгораться крошечный, безумный огонек свободы. Огонек надежды.
Она медленно повернулась и пошла обратно к филармонии. Она не знала, ждет ли он ее еще. Она не знала, смогут ли они когда-нибудь склеить то, что он разбил три года назад. Она знала лишь то, что не может иначе. Это была та самая красная нить судьбы, которая может запутаться, растянуться, покрыться кровью и грязью, но никогда не порвется.
Служебный вход филармонии был уже пуст. Тускло горел одинокий фонарь. Под ним, прямо под проливным дождем, стоял Леонид. На нем не было куртки, только промокшая насквозь белая рубашка от фрака, прилипшая к телу. Он смотрел в пустоту перед собой, его плечи были опущены, а лицо выражало абсолютное, окончательное поражение. Он ждал ее, зная, что она не придет.
Элина остановилась в нескольких шагах от него.
— Ты простудишься, идиот, — ее голос, хриплый от слез, прорезал шум дождя.
Леонид вздрогнул, словно от удара хлыста. Он резко обернулся. Его серые глаза расширились, не веря тому, что видят. Он стоял неподвижно несколько долгих секунд, словно боясь, что она — лишь мираж, рожденный его больным, отчаявшимся сознанием.
А затем он сорвался с места.
В два прыжка он преодолел разделявшее их расстояние, упал перед ней на колени прямо в холодную петербургскую лужу и обхватил ее талию руками, уткнувшись лицом в полы ее огромного, чужого пальто. Он дрожал — то ли от холода, то ли от рыданий, которые сотрясали его тело.
— Эля… Эля… моя Эля… — шептал он, как сумасшедший, целуя ее мокрые, замерзшие руки. — Я не верю… Господи, я не верю…
Элина опустилась на колени рядом с ним, прямо в воду. Она обхватила ладонями его мокрое, заледеневшее лицо. Ее большие пальцы стирали слезы, катившиеся по его щекам. В этом мужчине, стоящем перед ней на коленях в луже, не было ничего от того высокомерного гения, который когда-то растоптал ее сердце ради карьеры. Перед ней был человек, который прошел через собственный ад, чтобы понять, что рай был в ее руках.
— Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал со мной три года назад, Лёня, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. Ее голос был твердым, несмотря на слезы. — И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова доверять тебе так же, как раньше. Ты разрушил мою веру, ты заставил меня причинить чудовищную боль человеку, который любил меня и спасал меня от тебя же.
Леонид закрыл глаза, принимая каждое ее слово как удар ножом.
— Я знаю. Я знаю, моя девочка. Я буду искупать эту вину каждый день до конца своей гребаной жизни. Я буду склеивать твое доверие по крупицам, миллиметр за миллиметром. Я не прошу тебя простить меня сейчас. Я прошу только позволить мне быть рядом. Позволить мне дышать одним с тобой воздухом. Потому что без тебя… без тебя всё это не имеет смысла. Моя музыка, моя жизнь, мои руки — всё это твое.
Он открыл глаза. В них полыхала такая отчаянная, безумная, всепоглощающая любовь, что Элина почувствовала, как остатки льда в ее сердце тают, уступая место тому самому древнему, первобытному огню, который связывал их с первой встречи.
— Докажи это, — прошептала она, склоняясь к нему.
Леонид издал глухой, звериный рык. Он обхватил ее лицо своими горячими, длинными пальцами пианиста и впился в ее губы.
Это не был поцелуй юношеской влюбленности. Это был поцелуй двух людей, прошедших через боль, предательство, утрату и воскрешение. В нем была ярость, горечь, соленая вода дождя и их слез, и абсолютная, сокрушительная неизбежность. Они целовались, стоя на коленях в ледяной воде под петербургским ливнем, отгородившись от всего мира, от осуждения, от прошлого и будущего.
Судьба — жестокий режиссер. Она ломает кости, вырывает сердца, заставляет делать невыносимые выборы и причинять боль невинным людям. Но в этот момент, растворяясь в объятиях друг друга на темной улице, Элина и Леонид знали одно: какие бы испытания ни ждали их впереди, они больше никогда не отпустят друг друга. Потому что есть вещи, которые невозможно исправить логикой, и есть связи, которые невозможно разорвать. Это был их крест, их проклятие и их единственное спасение. И они были готовы нести его вместе, до самого конца.
