Карусель теней (18+) В заброшенном парке «Соловьиный плес» старая карусель начинает вращаться сама собой, когда в её тени попадает человек. Бывший следователь Елисей Морозов ищет здесь свою пропавшую дочь. Смотрительница парка Агния Лукинична хранит страшную тайну: каждый круг карусели отнимает у седока самую светлую память, оставляя взамен чужую тьму. Но сегодня механизм не остановится, потому что тени проголодались.
Главы из осенней книги
Пролог, который не следовало бы писать
Парк «Соловьиный плес» на окраине Лихославля закрыли ещё в девяносто первом. Не потому, что кончились деньги — они никогда там не водились, — а потому, что люди перестали оттуда возвращаться. Поначалу пропадали подростки, любители поцелуев под ржавыми качелями. Потом исчезла уборщица тётя Рая, и её не нашли даже с собаками. Ищейки заскулили, поджали хвосты и отказались заходить за кованую ограду с выломанными прутьями.
Городские власти поставили табличку «Территория заражена», но кто бы поверил в радиацию в двух шагах от жилых кварталов? Заражена. Да. Заражена чем-то старым, забытым, что живёт не в земле, а в тенях высоких деревьев.
Теперь там тихо. Листья не шуршат даже под самым сильным ветром. Птицы облетают этот кусок земли по широкой дуге, будто чувствуют, что на крик здесь придёт не тот, кто должен.
А в центре стоит карусель. Шесть деревянных лошадок, три ладьи с облупившимися драконами и два кресла-лебедя. Их вырезал когда-то один мастер с редким именем Пантелей, и говорят, что он вложил в каждую фигуру по капле своей крови. Не от безумия — от любви к той, которая не ответила взаимностью.
И когда ветер дует с севера, карусель начинает вращаться сама. Медленно. Невозможно медленно. Но если прищуриться и смотреть долго, можно заметить, что тени под ней не следуют за солнцем.
Они живут отдельно.
Глава первая, в которой Елисей приходит туда, где никто не ждёт
Елисей Морозов не спал четвёртые сутки. Бессонница превратилась в привычку, привычка — в тоскливую необходимость, а необходимость — в способ существования. Кофе он перестал пить ещё три дня назад, потому что сердце начинало биться так, будто хотело выпрыгнуть из груди и убежать в лес. Туда, откуда не возвращаются.
Телефон молчал. Дочери — Иоанны, которую все называли просто Яна — не было уже девятнадцать дней. Девятнадцать дней, десять часов и около сорока минут. Елисей считал каждую, потому что время превратилось в его личного палача.
Он стоял на краю парка. Ограда здесь не просто облупилась — она исчезла, впиталась в землю, будто железо растворилось под действием чего-то кислого и злого. Вместо штакетника тянулись чёрные кусты волчьей ягоды. Ягоды были крупными, маслянистыми, и на каждой — крошечное белое пятнышко, похожее на зрачок.
— Не ходи туда, родимый. — Голос раздался из-за плеча.
Елисей обернулся. Перед ним стояла старуха в ватнике, какие выдавали на фабриках ещё до войны. Лицо её было перекошено старым ожогом: правая сторона казалась восковой и гладкой, левая — живой, морщинистой, с острым, любопытным глазом.
— Вы кто? — спросил Елисей. Голос его сел от молчания.
— Агния Лукинична, смотрительница. Бывшая, конечно. Теперь тут никто не смотрит, но я всё равно прихожу. Привычка. — Она хмыкнула. — А ты, вижу, по душу пришёл. По чью? Заблудшую ищешь?
— Дочь.
— Имя есть у дочери?
— Иоанна. Янка.
Агния Лукинична перекрестилась с неожиданной для её обожжённых рук быстротой.
— Плохое имя для этого места. Слишком светлое. Такие здесь быстро гаснут. — Она помолчала. — Сколько лет-то ей?
— Семнадцать. Через месяц восемнадцать.
— Повзрослеть не дадут. Если она там, — старуха кивнула в сторону парка, — то она уже взрослая. Взрослая и пустая. Карусель высасывает не жизнь. Она высасывает то, что делает человека человеком. Память о любви. Воспоминания о тепле. Способность плакать.
Елисей сделал шаг вперёд. Под ногой хрустнула ветка, но звук получился глухим, ватным — не таким, каким должен быть хруст сухой древесины.
— Вы знаете, что там происходит? Вы видели?
Агния Лукинична долго смотрела на него своим живым глазом. Потом достала из кармана ватника старую фотографию. На снимке, выцветшем до желтизны, стояла перед каруселью молодая женщина с младенцем на руках. Лица женщины нельзя было разглядеть — плёнка в этом месте будто расплавилась.
— Это я. С дочкой. — Агния провела пальцем по размытому пятну. — В шестьдесят втором сюда привозили детей на утренники. Моя Любава очень любила лебедя. Всегда просила: «Мама, на лебедя, на лебедя». И я сажала. А потом, в одно лето, карусель не остановилась. Механик крутил рубильник, перерезал провода — бесполезно. Она вращалась шесть часов. Любава плакала сначала, потом затихла. Когда деревянные фигуры наконец встали, она вышла. Живая. Целая. — Старуха сглотнула. — И спросила: «Тётя, а вы кто?»
Елисей почувствовал, как холод поднимается от земли к коленям.
— Она забыла вас?
— Не забыла. Она меня стёрла. Вырезала аккуратно, как ножом. Потому что память обо мне была для неё самой тёплой, самой светлой. А карусель берёт именно такое. Сначала лучшее. Потом — остальное. — Агния убрала фотографию. — Я не пустила её больше. Сказала, что парк закрыт. Она уехала в Тверь, вышла замуж, родила сына. И никогда не вспоминала обо мне. Потому что нечего было вспоминать.
— А дочь? Ваша дочь жива?
Старуха усмехнулась. С той стороны лица, что помоложе, усмешка вышла доброй. Со стороны ожога — страшной.
— Мы все здесь немного мертвы, Елисей. Просто ходим. Теперь твоя очередь решать: войдёшь или оставишь Янку там, где она есть?
Вместо ответа он перешагнул через остатки ограды.
Глава вторая, где тени обретают вес
Внутри парка воздух был другим. Не холодным — густым, как кисель, который подают в дешёвых столовых. Елисей делал вдох, и лёгкие наполнялись чем-то влажным и сладковатым. Пахло старым деревом, горелым сахаром и ещё чем-то, что он не мог определить — возможно, временем.
Дорожки заросли не травой. Они заросли серым мхом, который струился при каждом шаге, выпуская крошечные споры. Споры оседали на одежде и начинали тихо шипеть, будто переговаривались между собой на языке, которого Елисей не понимал, но чувствовал естеством.
— Янка! — крикнул он. Голос упал в трёх шагах, прибитый к земле тяжёлой тишиной. Ни эха, ни отклика.
Тогда он пошёл по центральной аллее. Мимо колеса обозрения, у которого не хватало половины кабинок, и они торчали, как выбитые зубы. Мимо тира с прорванными мишенями — на одном из силуэтов всё ещё виднелась надпись красной краской: «Убей меня, если сможешь». Мимо павильона с мороженым, из разбитого окна которого тянулся не запах ванили, а запах тления.
Карусель открылась ему не сразу. Сначала он услышал музыку. Не ту, что играет в парках — весёлую, органную. Это была мелодия, сыгранная на одном дыхании, без начала и конца, похожая на колыбельную для очень взрослых детей. Она не лилась из динамиков — она сочилась из земли, из воздуха, из самих теней, которые под деревьями начинали удлиняться и заостряться.
А потом он увидел её.
Карусель стояла на круглой площадке из чёрного мрамора. Мрамор был испещрён трещинами, и в каждой трещине копилась не вода — что-то тёмное и переливающееся, как нефть. Шесть лошадей смотрели в разные стороны, но их деревянные глаза были прилажены так, что куда бы ни пошёл человек, ему казалось: лошади следят за ним. Три ладьи с драконами раскрыли пасти, и внутри каждой пасти Елисей увидел… буквы. Старые готические буквы, вырезанные на нёбе. Ладья из драконьей пасти произносила: «Теряй». Вторая: «Вспоминай». Третья молчала, но её дракон улыбался.
А лебеди. Два кресла-лебедя стояли рядом. Их шеи были сломаны так, что они смотрели не в небо, а вниз, в чёрный мрамор.
— Не смотри на них, дядя. Смотри на меня.
Голос был детским, но он не принадлежал ребёнку. Елисей повернулся. На одной из лошадей сидела девочка. На вид лет пяти или шести, в синем платье с большим бантом. Волосы её были расчёсаны до блеска и перехвачены белой резинкой. Только вот под резинкой не было головы. Девочка держала собственную голову на коленях, и голова улыбалась.
— Тебе страшно? — спросила голова.
— Где Янка? — Елисей не знал, почему не бежит. Ноги приросли к мрамору.
— Здесь. Она сейчас катается. Хочешь прокатиться со мной? Меня зовут Милица. Я самая старая здесь. Меня мастер Пантелей вырезал из ясеня, который рос на костях. На человечьих, дядя, не на звериных.
Девочка-без-головы спрыгнула с лошади. Вместо того чтобы упасть, она мягко приземлилась на площадку и поставила голову на плечи. Голова встала криво, набок, но это, кажется, не беспокоило Милицу.
— Твоя Янка уже откатала два круга. После первого она забыла, как тебя зовут. После второго — забыла, что ты её папа. Сейчас будет третий. После третьего она забудет, как дышать. И станет такой, как я.
Елисей рванул вперёд. И тут же карусель включилась.
Не было ни щелчка, ни мотора, ни скрипа шестерён. Просто шесть лошадей, три ладьи и два лебедя начали двигаться. Они поднимались и опускались в такт той самой колыбельной, которая теперь звучала громко, во весь голос — голос, похожий на женский, но срывающийся на мужской бас на высоких нотах.
На одной из ладей сидела Янка. Елисей узнал её по светлым волосам, собранным в небрежный хвост. Она улыбалась. Не той улыбкой, с которой уходила из дома девятнадцать дней назад — живой, озорной, с ямочками на щеках. Она улыбалась так, как улыбаются куклы в витрине: широко, ровно и пусто.
— Янка! Слезай!
Она не услышала. Или услышала, но её рот открылся, и оттуда вышел не её голос, а сразу несколько. Мужские, женские, детские. Они говорили хором:
— Садись к нам. Здесь не холодно. Здесь не страшно. Здесь ты забудешь, что боялся.
Елисей вскочил на платформу. Карусель крутилась всё быстрее. Лошади открывали рты, и оттуда вместо сбруи высовывались чёрные языки. Лебеди расправляли сломанные крылья, и перья их были из настоящего металла — старые бритвы, гвозди, лезвия. Драконы на ладьях закрывали пасти и открывали снова, и каждый раз, открывая, произносили новое слово:
— Забудь. Забудь. Забудь.
Милица стояла в центре карусели и держала свою голову уже не на плечах, а над собой, как фонарь.
— Выбирай, дядя. Или ты займёшь место на лебеде, и она выйдет живой. Или ты не садишься, и через два круга она рассыплется. У нас ещё есть места. Всегда есть места. Тени голодные.
Елисей посмотрел на дочь. Янка смотрела сквозь него. В её глазах не было узнавания, не было страха, не было ничего, кроме блеска чёрного мрамора.
— Что ты помнишь, Янка? — крикнул он.
Дочь замерла. На секунду лицо её исказилось — она пыталась вытащить из пустоты что-то знакомое. Но тени набросились на этот порыв, закрыли его собой, и Янка снова улыбнулась кукольной улыбкой.
— Ничего, — ответила она чужими голосами. — И это очень легко. Не надо ни о ком жалеть. Никого не ждать. Ты бы попробовал, папа. Это лучшее, что со мной было.
Он шагнул к ней. Карусель замедлилась — не остановилась, но замедлилась ровно настолько, чтобы Елисей мог дотянуться до ладьи. Он схватил Янку за руку. Рука была холодная и ломкая, как сухая ветка.
— Пойдём домой. Я вспомню за нас двоих. Я буду помнить всё, поняла? Твоё первое слово. Твою первую улыбку. Как ты боялась грозы и залезала ко мне в постель. Как ты разбила мамину вазу и сказала, что это кот. Я запомню всё. А ты просто будь рядом. Живой. Просто живой.
Янка моргнула. В первый раз за всё время нормально, по-человечески — сначала один глаз, потом другой.
— Папа? — спросила она своим голосом. Тонким, испуганным, настоящим.
— Я здесь.
Он рванул её на себя. Ладья заскрипела, дракон на носу выплюнул последнее слово: «Помни». И тени вокруг карусели вдруг заметались, завыли, заскрежетали — они не хотели отпускать добычу. Но Елисей, бывший следователь, знал одну вещь, которую не знали тени: иногда человек цепляется за другого так сильно, что никакая тьма не может разжать пальцы.
Он вытащил дочь с платформы за секунду до того, как карусель начала вращаться в обратную сторону. Мрамор под ногами затрещал, музыка заиграла задом наперёд, и это было так жутко, что даже Милица уронила свою голову.
Голова покатилась по площадке, закричала тоненько:
— Вернись! Ты ещё вернёшься! У тебя есть что забыть, Елисей! Все приходят снова!
Но он уже бежал к выходу, сжимая руку дочери, и с каждым шагом тени за ними становились всё длиннее, тоньше, бессильнее. У самой ограды они истончились до нитей и лопнули, как струны.
Агния Лукинична стояла на том же месте. Увидела их, перекрестилась второй раз, кивнула сама себе.
— Вывел. — Она не спрашивала, она констатировала. — Светлой памяти много, да?
— Достаточно, — выдохнул Елисей. — За двоих хватит.
Янка сжимала его пальцы и плакала. Не понимая, почему плачет. Не помня, как очутилась в этом парке. Но чувствуя, что потеряла что-то очень важное, а потом — получила обратно. И это «обратно» пахло кофе, старыми книгами и отцовским свитером, который она ненавидела в детстве за то, что он колючий.
Они ушли.
А карусель вращается до сих пор. Но теперь там, в центре, вместо Милицы сидит пустота. Такая пустота, которая скучает по теплу. И если вы когда-нибудь услышите в лесу колыбельную, доносящуюся из ниоткуда, — идите мимо. Идите очень быстро. Потому что тени помнят каждого, кто сумел уйти. И они терпеливы.
Очень терпеливы.
Конец. Или начало, если вам захочется прокатиться.
