Солнце Пустоши висело над головой, словно тусклый медный пятак, прокалённый радиацией до тусклого свечения. Хэнк Маклин стоял на краю кратера, глядя на почерневшие руины того, что когда-то было Транквилити-Лейн. Пыль оседала на его потрёпанном плаще, ветер доносил запах горелого пластика и чего-то металлического, напоминающего кровь. Он сжал кулак, чувствуя, как старая кожа перчаток скрипит от напряжения. Прошло уже больше двухсот лет с того дня, когда нажатие кнопки уничтожило мир, но рана в душе Хэнка всё ещё кровоточила. Каждая смерть, каждое искалеченное тело, которое он видел за эти годы, было напоминанием о его собственном проклятии — бессмертии, подаренном случайной дозой экспериментального вируса и радиации.
Хэнк не знал точной даты своего рождения. Он помнил довоенный мир обрывками, как полустёртые фотографии: запах свежескошенной травы у дома в пригороде, смех жены, имя которой теперь казалось чужим, лицо сына, растворившееся в тумане времени. Единственное, что осталось неизменным — это его имя. Хэнк. Оно было якорем, последней ниточкой, связывающей его с человечностью. Всё остальное было поглощено Пустошью. Он пережил Великую Войну, спрятавшись в самодельном убежище под собственным домом. Он вышел через три месяца, когда запасы воды закончились, и увидел новый мир — мир, превратившийся в ад. И с тех пор он шёл. Год за годом, десятилетие за десятилетием. Он видел, как возникали и рушились поселения, как появлялись и исчезали фракции, как мутировала жизнь, цепляясь за существование в этом облучённом кошмаре.
Хэнк обнаружил свою особенность не сразу. Первая пуля, попавшая в него во время стычки с рейдерами, должна была стать смертельной. Свинец вошёл в грудную клетку, пробив лёгкое. Он лежал в грязи, давясь кровью, ожидая конца. Но конец не пришёл. Рана затянулась через несколько часов, оставив лишь бледный шрам. Следующие сто лет стали чередой подобных открытий. Радиация не убивала его, она регенерировала клетки. Яды, болезни, тяжёлые ранения — всё отступало перед его изменённой физиологией. Хэнк стал ходячей аномалией, живым ископаемым в мире, где средняя продолжительность жизни редко превышала тридцать лет. Сначала это казалось даром, потом — бременем, а затем превратилось в рутину. Бесконечную, монотонную рутину выживания.
Он научился маскироваться. В мире, где каждый незнакомец мог оказаться угрозой, вечная молодость и неуязвимость привлекали бы слишком много внимания. Хэнк отрастил бороду и начал намеренно старить лицо с помощью грима из сажи и жира. Он сутулился, хромал, использовал грязные тряпки вместо нормальной одежды — всё, чтобы стать незаметным. Чтобы быть просто ещё одним выжившим, бредущим по пустошам в поисках еды и крыши над головой. За двести лет он сменил сотни масок, придумал десятки биографий, но внутри всегда оставался Хэнком. Просто Хэнком. Человеком, который помнил, как выглядел мир до того, как его накрыло пламя.
Пустошь менялась вокруг него, словно декорации в бесконечном спектакле. Хэнк видел зарождение и падение Братства Стали. Он помнил первых супермутантов — не тех тупых громил, в которых они превратились позже, а разумных, отчаявшихся существ, порождённых экспериментами Предтеч. Он встречал Максона — не того мальчишку, что позже возглавит орден на Востоке, а самого первого Роджера Максона, основателя, заставшего ядерный апокалипсис своими глазами. Хэнк даже обменялся с ним парой фраз на руинах военной базы, не подозревая тогда, что станет свидетелем перерождения этой встречи в легенду.
Он видел, как поднимался из пепла Анклав, как их вертолёты «Вертибёрд» рассекали небо над Калифорнией, и как они падали, сбитые самодельными ракетами Избранного. Всё это проходило через его память, словно вода сквозь пальцы, но он продолжал запоминать. Это стало его миссией — быть живым архивом. Хэнк вёл дневники. Сотни потрёпанных блокнотов, спрятанных в тайниках по всей Пустоши. Каждый был исписан убористым почерком, каждая страница — свидетельство эпохи.
Однажды, в поселении под названием Мегатонна, построенном вокруг неразорвавшейся атомной бомбы, Хэнк сидел в баре и слушал разговоры местных. Они говорили об Одиноком Страннике, парне из Убежища 101, который искал отца. Хэнк усмехнулся в кружку с мутным виски. Джеймс. Он встречал Джеймса много лет назад, когда тот ещё только пробирался в заброшенное Убежище со своим проектом «Чистота». Хэнк даже помог ему отбиться от стаи кротокрысов у входа. Джеймс был хорошим человеком, одним из тех редких экземпляров, что пытались что-то изменить, а не просто выжить. Хэнк не стал вмешиваться в историю дальше. Он давно усвоил урок: не привязываться. Люди умирают. Эпохи заканчиваются. Остаётся только он.
Но одиночество было тяжёлым грузом. Хэнк время от времени искал компанию. Он появлялся в поселениях под видом торговца хламом или наёмника, выполнял работу, получал плату и исчезал до следующего раза. За двести лет он полюбил и потерял десятки женщин. Каждый раз это заканчивалось одинаково: он старел с мучительной медлительностью по сравнению с ними. Когда его спутница покрывалась морщинами, а он оставался всё тем же мужчиной средних лет, приходилось уходить. Хэнк не мог смотреть, как время забирает тех, кто был ему дорог. Проще было вообще не заводить связей. Проще было быть тенью. Призраком.
Всё изменилось, когда он добрался до Содружества. Бостонская Пустошь была другой — более дикой, более технологичной, пропитанной духом Института. Хэнк знал об Институте задолго до того, как это название стало нарицательным. Он помнил CIT — Массачусетский Технологический Институт — ещё с довоенных времён. Он помнил учёных, которые прятались в подвалах кампуса в первые дни после бомбардировок.
Их потомки создали подземную империю. Хэнк брёл по окраинам Даймонд-сити, когда услышал тревожные новости: Институт активизировался, похищения людей участились, а в руинах появились новые, более совершенные синты. Это было плохим знаком. Хэнк редко вмешивался в глобальные конфликты, но что-то в этой ситуации его беспокоило. Синты были зеркалом его собственного существования — искусственные люди, способные жить вечно, неотличимые от настоящих. Только они не помнили прошлого. А он помнил слишком много.
Хэнк решил разобраться в происходящем. Он устроился работать на ферму Грея, небольшое поселение к северу от реки Чарльз. Ферма подвергалась регулярным нападениям — то супермутанты, то рейдеры, а иногда и странные люди в чёрном, которые забирали ресурсы без объяснений. Хэнк защищал ферму как мог, используя опыт сотен прожитых лет. Он знал тактику боя лучше любого генерала, он мог починить довоенный генератор с помощью скотча и отвёртки, он различал следы радскорпионов на песке за милю. Поселенцы быстро зауважали угрюмого чужака. Особенно старуха Мёрфи, которая сразу почувствовала в нём что-то необычное. Её мутные от возраста глаза оставались ясновидящими благодаря наркотическим видениям. «Ты старый, как мир», — сказала она однажды, хватая его за руку. «Старый и уставший. Но твой путь ещё не окончен».
Именно на ферме Грея Хэнк впервые столкнулся с Курьером. Точнее, со слухами о нём. Поселенцы рассказывали легенды о человеке, который пересёк Мохаве, сражался с Цезарем и решил судьбу Нью-Вегаса. Хэнк знал и Мохаве, и Вегас — когда-то они были для него просто главами бесконечной книги путешествий. Но Курьер был новым игроком. Молодая легенда. Хэнк заинтересовался. Если Курьер действительно существовал и делал то, о чём говорили слухи, это могло изменить баланс сил по всей территории бывших Соединённых Штатов. Хэнк уже видел, как один человек меняет историю. Избранный, Одинокий Странник, Курьер. Такие фигуры появлялись редко, но их влияние было несоизмеримо с масштабом личности. Это был феномен Пустоши — один выживший мог перевернуть всё.
Хэнк покинул ферму Грея через полгода. Он отправился в руины Бостона разыскивать информацию об Институте и Курьере. Его путь пролегал через Лексингтон, где гигантский коготь смерти свил гнездо на крыше супермаркета. Хэнк аккуратно обошёл зону поражения, используя подземные переходы метро. Он ненавидел когтей смерти. За двести лет он убил их больше, чем мог сосчитать, но каждый раз это была смертельная игра. В замкнутом пространстве тоннеля он наткнулся на группу гулей. Не диких — тех, что сохранили разум, но выглядели как ходячие трупы. Их лидер, старый гуль по имени Розен, знал Хэнка. Они встречались ещё в Калифорнии, в Некрополе, когда тот был частью сообщества мирных гулей.
«Ты всё ещё жив, гладкокожий?» — прохрипел Розен с усмешкой, обнажая безгубые зубы. Голос его звучал как скрежет металла. «Я думал, ты давно сгнил где-нибудь в канаве».
«Ты тоже не помолодел», — ответил Хэнк, позволяя себе редкую улыбку. Они обменялись новостями. Розен рассказал о синтах, которые проникают в общины, заменяя людей. Его поселение было разорено после того, как их лидер оказался агентом Института. Хэнк слушал молча, анализируя информацию. Методы Института становились всё агрессивнее. Это напоминало ему тактику Анклава — только вместо вируса они использовали синтетических двойников. Паранойя, страх, недоверие. Идеальное оружие.
Хэнк двинулся дальше. Он вышел к реке и набрёл на разрушенный мост, где встретил отряд минитменов — тех, что пытались восстановить гражданское ополчение в Содружестве. Их лидер, человек в потрёпанной синей форме и с лазерным мушкетом, представился Престоном Гарви. Хэнк почувствовал знакомый импульс — желание помочь, включиться в борьбу. Он подавил его. Помощь означала связи. Связи означали боль в будущем. Но он всё же не смог уйти, не предупредив их о засаде рейдеров у старого завода. Он рассказал Гарви о тактике врага, о слабых местах в их обороне и о том, как лучше выкурить их из укрытий. Престон слушал с благодарностью, записывая каждое слово. Хэнк исчез до того, как минитмены предложили ему присоединиться.
В руинах Куинси он нашёл то, что искал. Убежище 88. Заброшенное, нетронутое, скрытое под обломками карьера. Хэнк исследовал его несколько дней. Он обнаружил терминалы с довоенными записями, данными о ранних экспериментах с генной модификацией. В одном из файлов упоминался проект «Вечность» — попытка создания сверхсолдата, устойчивого к радиации и обладающего ускоренной регенерацией. Хэнк читал описание, и холодок бежал по его спине. Это описание подходило ему. Почти идеально. Он знал, что не был частью правительственной программы. Его трансформация была случайностью. Но кто-то в Vault-Tec, видимо, знал о подобных мутациях. Возможно, даже отслеживал их. Эта мысль пробудила в нём давно забытое чувство — тревогу. Если Институт или кто-то ещё узнает о его природе, он станет объектом охоты. Идеальный образец для экспериментов. Вечный донор тканей. Ключ к бессмертию.
Хэнк покинул Убежище 88 с тяжёлым сердцем. Впервые за многие десятилетия он почувствовал себя загнанным зверем. Его преимущество — анонимность — могло быть разрушено технологическим прогрессом новых фракций. Синты Института, компьютеры Братства, разведывательные сети Анклава — любой из них мог случайно наткнуться на данные о неумирающем страннике, и тогда охота начнётся всерьёз. Ему нужно было замести следы. Уничтожить свои дневники, рассредоточенные по всей стране. Это было трудное решение. Дневники были его памятью, его личной книгой истории. Уничтожить их значило стереть часть себя. Но выбора не оставалось.
Дорога привела Хэнка на юг. Он двигался к территории, известной как Тлеющее Море — радиоактивной пустоши, где уровень излучения был смертельным для всего живого. Для него это было бы убежищем. Никто не сунется туда без серьёзной защиты. Хэнк знал, что сможет жить там, в эпицентре бури, где сама земля светилась по ночам зелёным флуоресцентным светом. Он готовил снаряжение, собирал запасы воды и продовольствия на внешнем периметре, когда наткнулся на неё.
Девушка лежала без сознания у остова перевёрнутого грузовика. На вид ей было около двадцати пяти. Одежда — смесь кожаных доспехов и технологичных вставок. На предплечье — характерный след от чипа Пип-Боя. Хэнк склонился над ней и сразу заметил рану на боку — глубокий порез от когтя, воспалённый и явно инфицированный. Он выругался сквозь зубы. С одной стороны, разумно было пройти мимо. Она могла быть агентом, приманкой, или просто чужим грузом, который замедлит его. С другой стороны, в глубине души, которую он так старательно прятал, всё ещё жил Хэнк из довоенного мира. Человек, который не мог бросить раненого в беде.
Он оттащил её в укрытие, промыл рану очищенной водой и вколол последнюю дозу антибиотика, которую берёг для себя. Швы накладывал суровой нитью, используя иглу из своего неприкосновенного запаса. Девушка бредила несколько дней. Она звала кого-то по имени Нейт, плакала, говорила о каком-то сыне. Хэнк терпеливо ухаживал за ней, поил бульоном из мяса кротокрыса, менял повязки. На четвёртый день она открыла глаза. Её звали Эмили. Она была выжившей из Убежища 111, тем самым «замороженным» человеком, о котором уже шепталась вся Пустошь. Она искала своего сына Шона, похищенного неизвестными. Хэнк слушал её историю с каменным лицом, но внутри у него всё переворачивалось. Перед ним была точная копия его собственной трагедии двухсотлетней давности. Дитя, потерянное во времени. Семья, уничтоженная войной.
Хэнк выходил её. Он обучил её базовым навыкам выживания, которые она, в силу своего довоенного происхождения, напрочь утратила. Как отличать съедобные грибы от ядовитых. Как уходить от радскорпиона. Как разряжать и чистить лазерный мушкет. Он старался держать дистанцию, говорил мало и отрывисто. Но Эмили была настойчива. Её цепкий ум, обострённый желанием найти сына, впитывал знания, а сердце, ещё не очерствевшее до конца, тянулось к одинокому страннику. Она засыпала его вопросами: откуда он, сколько ему лет, почему он выглядит так молодо, если знает довоенные песни. Хэнк отвечал уклончиво, но правдиво: «Я просто старый человек, который много где побывал».
Однажды вечером, сидя у костра в руинах старой церкви, Эмили посмотрела на него долгим взглядом. «Ты ведь одинок, Хэнк», — сказала она. Это было утверждение, а не вопрос. «Я вижу это по твоим глазам. Ты потерял кого-то очень давно и так и не смирился». Хэнк ничего не ответил. Он просто смотрел в пламя — туда, где плясали тени прошлого. В ту ночь он почти рассказал ей всё. Почти. Слова стояли комом в горле, но он сдержался. Откровение ничего бы не изменило. Оно бы только подвергло девушку опасности. Враги Хэнка, если они существовали, могли бы выйти на неё. А эмоциональная привязанность… он знал, чем это кончается.
Они расстались через две недели у стен Даймонд-сити. Эмили обняла его на прощание, неловко и благодарно. Хэнк на мгновение позволил себе ответить, чувствуя тепло живого человека. Затем отпустил и отступил в тень. «Береги себя», — бросил он. «И найди своего мальчика». Он растворился в переулках, прежде чем она успела ответить. Его путь снова пролегал в одиночестве.
Тлеющее Море встретило его багровыми тучами и вечным радиоактивным дождём. Хэнк построил убежище в развалинах старой АЭС. Толстые стены защищали от штормов, а постоянная радиация питала его организм, делая его быстрее и сильнее. Здесь, в изоляции, он начал уничтожать свои дневники. Жёг страницу за страницей, наблюдая, как двести лет истории превращаются в пепел. Это было мучительно. Каждый сожжённый лист отдавался болью в сердце. Но он знал: это необходимо. Когда был уничтожен последний блокнот, Хэнк вышел под зелёное небо и закричал. Его голос затерялся в вое радиоактивного ветра.
Проходили годы. Хэнк не знал, сколько именно. В Тлеющем Море время текло иначе. Он полностью одичал — охотился на мутировавших тварей голыми руками, пил заражённую воду, спал в озёрах зелёной жижи. Он стал частью этого ландшафта, его неотъемлемым элементом. Легенды о нём снова поползли по Пустоши. Говорили о Светящемся Человеке, который бродит в радиоактивных пустынях и убивает любого, кто осмелится сунуться на его территорию. Хэнк, однако, никого не убивал без причины. Он просто наблюдал. Иногда он подходил к границе Тлеющего Моря и смотрел на далёкие огни поселений человечества. Они всё ещё боролись. Всё ещё строили, любили, умирали.
Однажды на периметр вышли двое. Мужчина и женщина, в силовой броне, с эмблемой Братства Стали. Они явно искали что-то — или кого-то. Хэнк следил за ними с вершины разрушенной трубы. Они разговаривали по рации, и до него долетали обрывки фраз: «…данные терминала указывают на субъекта МакЛина… бессмертие… потенциальная угроза… старейшина Максон приказал найти…». Сердце Хэнка пропустило удар. Они знали. Возможно, они нашли его дневники до того, как он успел их сжечь. Или наткнулись на какую-то правительственную базу данных. Теперь он стал мишенью. Хэнк отступил в глубину своих владений, готовясь к худшему. Он не знал, сможет ли Братство или кто-то ещё одолеть его силой. Возможно, они могли бы захватить его в плен, запереть в лаборатории, препарировать, как лягушку. Но он не собирался сдаваться без боя.
Вторжение началось через три дня. Отряд рыцарей Братства в полной броне Т-60, с тяжёлым вооружением и даже роботом-штурмотроном, вошёл в Тлеющее Море. Хэнк встретил их партизанской войной. Он знал здесь каждый камень, каждый овраг. Он использовал радиоактивные ловушки, обвалы, мутировавших тварей, которых умело натравливал на противников. Он был беспощаден. Двести лет выживания сделали его совершенным убийцей. Одного за другим он выводил из строя рыцарей, не убивая, но оставляя без сознания и без брони на милость радиации. Он не хотел лишней крови. Но когда пал последний рыцарь, и перед Хэнком остался только штурмотрон, ситуация изменилась. Робот активировал записанное сообщение. Голос старейшины Максона — того самого мальчишки, что вырос на историях о великом предке — звучал сухо и властно: «Хэнк МакЛин. Ваше существование угрожает человечеству. Бессмертие порождает тиранию и искажение естественного порядка. Сдайтесь добровольно…
