Подземный мир Преисподней никогда не знал тишины. Здесь, в бесконечных коридорах, высеченных из обсидиана и залитых багровым светом, эхом отдавались стоны грешников, шипение пара из расселин и глухой, ритмичный гул, напоминающий биение огромного сердца. Ханзо Хасаши уже давно перестал замечать эти звуки. Для него они стали частью вечности, навязанной мукой, от которой он не мог избавиться, даже умирая вновь и вновь в бесконечном цикле Турнира.
Он стоял на краю скалистого уступа, глядя в бездонную пропасть, где клубились серные облака. Пальцы в перчатках сжимались и разжимались, кожаная броня тихо скрипела от движения. Больше всего на свете ему хотелось сорвать с лица маску и вдохнуть воздух, который не пах бы пеплом и гниением. Но такой воздух остался лишь в воспоминаниях. Воспоминаниях, которые резали острее кунаев.
Перед его внутренним взором пронеслось лицо Харуми. Ее улыбка, мягкая и теплая, как солнечный свет, пробивающийся сквозь ветви сакуры в саду клана Ширай Рю. Он помнил каждую черту: изгиб бровей, ямочку на левой щеке, когда она смеялась, запах рисовой пудры и жасмина. Он так ясно видел маленького Сатоши, цеплявшегося за его хакама и требовавшего показать новый прием с кунаем. Эти образы были подобны цветам, проросшим на пепелище его души — прекрасным, но отравляющим своей невыносимой красотой. Каждое воспоминание о счастье было еще одной пыткой, ведь оно неизбежно вело к концу.
Концом стал лед. Ледяная точка, появившаяся в солнечном небе над его домом, разрастающаяся с неумолимой скоростью. Крик Харуми, который он услышал слишком поздно. Адский холод, сковавший все вокруг, превративший в застывшую скульптуру ужаса его мир. И лицо Саб-Зиро. Холодное, лишенное всякого выражения лицо убийцы, наблюдающего за гибелью целого клана. Для всего Внешнего Мира это было лишь выполнением контракта. Для клана Лин Куэй — плановой операцией. Для Би-Хана — очередной строчкой в послужном списке.
Рев ярости, зародившийся в прошлом, эхом отозвался в настоящем. Ханзо вскинул руку, и с нее, шипя, сорвался гарпун кунай, прочертив огненную линию в полумраке. Змеящееся, живое пламя на миг разогнало тени, но не развеяло ненависть, пульсирующую в его сердце. Его ненависть была океаном, в котором он тонул и который одновременно поддерживал его на плаву. Да, он был утопленником, но утопленником, способным дышать жаждой мести.
Некромант Куан Чи, как искусный кукловод, использовал эту ярость. Сразу после воскрешения, когда душа Ханзо была еще растерзана и дезориентирована, шепот колдуна казался спасительным проводником. Он не просто воззвал к гневу — он дал ему цель. Он сформулировал то, на что у самого Ханзо не было слов. Он превратил хаотичное, всепоглощающее горе в оружие возмездия. Куан Чи говорил о справедливости, о воздаянии, о долге перед павшими. Он обещал очную ставку с убийцей. И Ханзо, ослепленный спектаклем из дыма, пламени и правдивой в своей сути лжи, не увидел ошейника, затянутого на его горле. Призрак с легкостью принял клеймо зрителя в театре абсурда, где ему была уготована роль адского мстителя — не воина, а карающей силы, лишенной права на раздумья. Для всех, кто видел его, он был не человеком. Он был Скорпионом.
Шорох гравия за спиной заставил его резко обернуться. В нескольких метрах стоял Куан Чи, облаченный в свои изумрудные одеяния. Его кожа отдавала мертвенной белизной алебастра, а на лице застыла та же самая снисходительная улыбка, которую Ханзо мечтал стереть голыми руками. Как он мог не замечать раньше, сколько ледяного презрения в этих глазах? Не было ни капли той праведной тьмы, которую колдун так умело изображал. Только голый, безжалостный расчет.
— Ты звал меня? — голос колдуна был мягок, как шелковая петля.
Ханзо не спешил отвечать. Он почувствовал, как пламя внутри него колыхнулось сильнее, отбрасывая багряные отсветы на обсидиановые стены. Много лет один вопрос терзал его изнутри. Он горел в нем, заставляя искать ответы в каждом бою, в каждом убитом противнике.
— Ледяная атака на клан Ширай Рю, — произнес Ханзо, и его голос, искаженный черепом маски, прозвучал подобно грому, прокатившемуся по каменным залам. — В тот день в горах Хоккайдо. Ты знал о планах Лин Куэй, не так ли? Ты знал, что они нанесут удар.
Куан Чи склонил голову набок, изображая вежливое недоумение. От его мерзкой, бледной кожи, казалось, исходил ледяной холод, соперничающий с ледниковым.
— Я знаю многое, Ханзо. Смертные так предсказуемы в своей жестокости.
— Не играй со мной в игры! — прорычал Ханзо, делая шаг вперед. Под его ногами камень пошел трещинами, из которых вырвались языки пламени. — Ты не просто знал. Ты ждал.
Он вспоминал все странности того периода. Внезапное усиление тренировок, которое он, как новый грандмастер, ввел в клане, чувствуя какую-то смутную, необъяснимую опасность. Он готовил воинов к войне, к нападению, но не к тотальному уничтожению с воздуха. Почему разведка промолчала? Почему его источники, которые он считал надежными, не предупредили о такой масштабной операции Би-Хана? Потому что их намеренно кормили ложью. Ложью, скормленной изящным, убедительным языком, на котором говорит только один колдун.
— Ты скормил Би-Хану информацию о слабом месте в нашей защите, — продолжил Ханзо, и с каждым словом его уверенность крепла. Он выстраивал из мозаики догадок монолитную стену обвинения. — Ты знал, что Саб-Зиро не устоит перед возможностью уничтожить соперничающий клан одним ударом. Он убрал тебе главное препятствие на Турнире, а ты получил то, чего желал больше всего — душу воина, наполненную чистой, незамутненной яростью. Душу, готовую подписать контракт с Преисподней, не читая мелкого шрифта.
Улыбка Куан Чи стала шире. Она больше не пыталась казаться доброжелательной. Это был оскал хищника, оценивающего, как много знает добыча и насколько это меняет правила игры.
— Ты утомляешь меня, спектр, — с наигранным вздохом произнес Куан Чи. — Мстительные духи так увлекаются конспирологией. Би-Хан был хладнокровным убийцей, я лишь показал тебе выход из могилы, чтобы ты мог свершить свое возмездие. Разве я не сдержал слово? Разве ты не пронзил сердце ледяного воина своим гарпуном? Ты должен быть благодарен.
Благодарность. Это слово, произнесенное этим голосом, было последней каплей. Оно разбило последний ментальный щит, который удерживал ярость Ханзо в рамках управляемой ненависти. Он увидел истинную, чудовищную картину: Куан Чи, дергающий за ниточки, ведущие и к Лин Куэй, и к Ширай Рю. Колдун, который развел двух благородных воинов, как фигуры на шахматной доске, чтобы в конце игры одним ударом смахнуть в свою коллекцию самого сильного, израненного и горящего жаждой крови. Он, Ханзо Хасаши, был не просто обманут — он был создан этим монстром. Весь его адский путь, все убийства, вся эта роль карающего духа Преисподней — это была чужая постановка. Скорпион был оружием Куан Чи, и ничем больше.
Пламя, всегда жившее внутри, больше не было управляемым. Это был не гнев — это была вселенская скорбь, преобразившаяся в разрушительную энергию. С ревом, полным боли всего уничтоженного рода, Ханзо выбросил руку. Знаменитый гарпун, его визитная карточка, орудие возмездия, сорвался с ладони, но летел он не с привычным свистом змеи. Это был драконий рык. На конце веревки, залитой жидким огнем, кунай превратился в голову ревущего дракона, сотканного из чистой стихии.
Куан Чи, не ожидавший столь яростной и скорой атаки, едва успел выставить перед собой волшебный щит. Драконий гарпун врезался в изумрудное сияние, разбрасывая во все стороны фонтаны искр и смертоносной энергии. От удара по пещере прокатилась ударная волна, срывая со стен древние барельефы. Колдун, стиснув зубы, отлетел назад, но смог удержаться на ногах, его капюшон слетел, обнажив бледную, испещренную рунами голову.
— Глупец! — прошипел Куан Чи, отбрасывая церемонии. Его лицо исказилось гримасой чистой злобы. — Ты и есть моё творение! Без меня ты — ничто! Гниющая плоть и затухающий уголек! И ты смеешь поднимать руку на своего создателя?
Он взмахнул рукой, и из пола вырвались десятки костяных шипов, острых как бритва. Ханзо не стал уклоняться, он встретил их стеной пламени. Багровый огонь, его проклятие и его дар, с ревом пожрал некромантские кости, превратив их в пепел еще на подлете. В следующую секунду Ханзо исчез в вихре пламени, чтобы возникнуть прямо за спиной противника. Но Куан Чи, предвидя этот маневр, резко развернулся, уже сжимая в руках череп, из глазниц которого лился фиолетовый свет.
— Твоя душа все еще принадлежит мне! — крикнул колдун, выпуская в Ханзо луч концентрированной некроэнергии.
Луч ударил в грудь. Это была боль, не сравнимая ни с одной пыткой в Преисподней. Боль, атакующая не тело, а саму сущность, вытягивающая жизненную силу, которую у Ханзо и так почти не было. Он покачнулся, чувствуя, как холод сковывает сердце. Но холод больше не был его врагом. Он научился выжигать его изнутри.
— Ты забрал мою семью! — взревел Ханзо, делая шаг сквозь некротический луч, и его тело начало меняться. Доспех накалился добела, глаза превратились в два маленьких солнца, а маска, казалось, сама истекала лавой. — Ты забрал мой клан! Ты забрал мою жизнь и мою смерть! Ты владел моей яростью, как рабским ошейником! Но моя любовь к ним никогда не была твоей!
В этом и заключалась истина, которую он постиг за гранью смерти. Ненависть была инструментом, который дал ему Куан Чи. Сильным, эффективным, но чужим. Истинным источником его силы всегда была любовь. Она горела в воспоминаниях о Харуми, в смехе Сатоши, в кодексе чести Ширай Рю, который он чтил, даже будучи призраком. Куан Чи смог поработить его ненависть, но до его любви колдуну было не дотянуться. Именно она, эта чистая, незамутненная любовь, превратила адский огонь в священное пламя.
С последним звериным усилием Ханзо отвел голову и издал свой коронный, леденящий душу боевой клич: «Вперед!». Из его груди, прямо навстречу некротическому лучу, вырвался сноп чистейшего оранжево-золотого пламени. Он не просто поглотил фиолетовую энергию. Он испепелил её. Волна огня ударила в Куан Чи, опрокидывая его на пол. Его кожа зашипела, дымясь и обугливаясь, изумрудные одежды вспыхнули.
Куан Чи, корчившийся на полу, впервые смотрел на свое творение с выражением неподдельного ужаса на обожженном лице. Он больше не видел перед собой послушный призрак. Он видел палача, освободившегося от цепей.
Ханзо медленно подошел, каждое его движение излучало мощь и окончательность решения. Он наклонился над поверженным колдуном, ухватив его за горло. Пламя на его ладони прожигало обугленную плоть, и воздух наполнился запахом серы и паленой магии.
— Пришло время гореть тебе, — прошептал Ханзо. В этих словах не было ярости. В них звучал приговор.
— Нет… Нет! Ты не посмеешь! — прохрипел Куан Чи, царапая его броню обломанными ногтями. — Владыки Преисподней… они не позволят… ты всего лишь пешка…
— Я не пешка, — в голосе Хасаши прорезалась та самая непоколебимая сталь, которую всегда славил клан Ширай Рю. — Я был грандмастером. Воином. Мужем. Отцом. Ты лишил меня всего, но ты не смог лишить меня духа. Скорпионом я был для тебя. Для них я Ханзо Хасаши. И для тебя я — твой конец.
Пальцы Ханзо сжались сильнее, и тело колдуна начало раздуваться изнутри, по рунным знакам на его коже забегали золотые искры священного огня. Раздался пронзительный, нечеловеческий визг, когда вся накопленная веками некроэнергия внутри Куан Чи вступила в реакцию с пламенем возмездия. Куан Чи забился в агонии, его глаза закатились, демонстрируя черные белки. А затем его тело взорвалось. Не фонтаном крови и плоти, а облаком изумрудного и багрового дыма, который с воем рассеялся в бесконечных коридорах Преисподней.
Ханзо Хасаши остался стоять один в огромном зале. Пламя вокруг него постепенно угасало, доспехи остывали с тихим шипением. Тишина навалилась на него, но теперь она была иной. В ней больше не слышалось назойливого шепота Куан Чи, невидимого ошейника, что сковывал волю. Мир вокруг выглядел так же — черные скалы, реки магмы, изломанные сталактиты, — но Ханзо смотрел на него новыми глазами. Он снял маску и сделал вдох. Воздух Преисподней все так же отдавал пеплом, но к этому запаху примешивалось что-то еще. Запах свободы.
Он был больше не зрителем в чужом спектакле. Он был воином, заново пишущим свою историю. Впереди лежал долгий, мучительный путь искупления. Ему еще предстояло разобраться с закваской из лжи и полуправды, что взрастила ненависть между ним и Саб-Зиро. Осознание того, что Би-Хан, младший брат нынешнего Саб-Зиро, также стал жертвой манипуляций Куан Чи, уже зрело в его душе. Примирение с Куай Ляном, которому он поклялся защищать жизнь за преступления его брата, станет первым шагом. Возрождение клана Ширай Рю — его конечной целью, не для взращивания новой мести, а для сохранения наследия и чести.
Взглянув в последний раз на обугленный след на месте падения колдуна, Ханзо развернулся и шагнул в пустоту. Под его ногами закружился вихрь адского пламени, унося его прочь из этого места. Он отправлялся искать путь наверх, к свету. Путь воина, который нашел в себе силу сжечь дотла не мир, а свою собственную, навязанную извне тьму.
Где-то далеко, в заснеженном храме Лин Куэй, грандмастер Куай Лян, тренируясь с ледяными мечами, резко остановился. Его дыхание вырвалось облачком пара. Посмотрев на свой шрам на правой щеке, тот самый, что оставил ему кунай Ханзо в их первой, полной взаимной лжи битве, он вдруг ощутил странное, давно забытое чувство. Как будто одна из множества нитей злого рока, что связывала их в узел кровной вражды, порвалась с тихим звоном. И впервые за долгие годы Куай Лян позволил себе подумать, что лед когда-нибудь сможет растаять.
