Читать полностью онлайн «Прыжок в пустоту». Фанфик-роман основанный на вселенной фильма «Телепорт» (Jumper, 2008) Читать полностью онлайн «Прыжок в пустоту» Возрастное ограничение 21+
Вступление
Он не думал о Боге. Не молился. Когда ледяная вода разрывает легкие, а течение тащит тело, похожее на мокрый мешок с костями, в голове остается только одна, самая примитивная мысль: «Жить». Дэвид Райс, которого в школе называли «мямлей», а дома — «разочарованием», сейчас был просто куском мяса, который природа решила переработать.
Но вселенная дала сбой.
Пять секунд агонии — и вместо темноты гипоксии он врезается спиной в пыльный пластик. Хлопок. Вспышка в затылке. Библиотека его родного города. Шкаф с энциклопедиями падает на него, осыпая страницами о героях древности. Дэвид кашляет водой, дрожит, рыдает. А потом смотрит на свои руки. Он только что сложил пространство. Сделал то, что неподвластно ни одному человеку.
С этого момента начинается не жизнь — грабеж. Не свобода — бегство. И очень скоро он поймет: способность оказаться где угодно — лучший способ спрятаться от самого себя.
Глава 1. Грязные деньги и чистый песок
После того дня в библиотеке Дэвид сидел на корточках между стеллажами целый час. Его трясло. Не от холода — джинсы уже высохли, а от того странного, жуткого восторга. Словно в позвоночник вставили серебряный стержень, который гудел, вибрировал, обещая новый удар. Он закрывал глаза и видел реку. Открывал — и видел пыльные корешки книг. Между этими двумя картинками не было расстояния. Они накладывались, как два слайда в проекторе.
— Эй, парень, ты в порядке? — библиотекарша миссис Ганн заглянула за шкаф, но Дэвид уже исчез.
Он оказался в переулке за закусочной «У Тома». Ледяной ветер снова ударил в лицо, но это был уже не страх — это был чистый адреналин. Он сделал это намеренно. Представил себе запах жареного лука и звук вывески, которая стучит на ветру. И шагнул.
Первые «прыжки» были короткими. Дэвид телепортировался от школы до своего шкафчика, от парковки до заднего двора. Он боялся, что это исчезнет, как сон. Но способность крепла. Если днем он мог переместиться метров на триста, то ночью, когда город затихал, а тревоги отключались, — расстояние росло. Однажды он прыгнул из своей комнаты прямо на крышу заброшенного ангара на окраине Детройта. Семь миль за секунду.
В зеркалах заднего вида, в отражениях витрин он искал себя нового. Парень с затравленными глазами и вечно сжатыми кулаками начинал распрямлять плечи. Он больше не ждал отцовского ремня. Не боялся, что Кевин Дорман снова нальет ему молока за шиворот в столовой. У него был ключ. Ключ от любого замка, от любого города.
Но денег не было.
Отец работал на складе, и зарплаты хватало только на дешевый виски и бобы. Дэвид донашивал джинсы с чужого плеча. И вот тогда — в два часа ночи, когда желудок сводило от голода, а в холодильнике валялся только кетчуп — у него созрела одна из тех идей, которые делят жизнь на «до» и «после».
Он вспомнил витрину ювелирного магазина на Мейн-стрит. Золотые часы. Толстые, как пончики, цепочки. И охранника, которого он видел через стекло — старика с газетой и дырявыми носками.
— Ты идиот, Райс, — прошептал он себе. — Тебя же заснимут камеры. Отпечатки. Ты не вор.
Но другая часть его мозга, та самая, что выжила в ледяной реке, ответила: «Ты уже нигде. Ты везде. Камеры увидят пустоту».
Он не стал брать часы с витрины. Слишком глупо. Сначала он отрабатывал навык на мелочи. Супермаркет. Невидимый прыжок в подсобку, пока продавец перекуривает на улице. Рука тянется к полке с энергетиками, упаковка арахиса, шоколадный батончик. И — хлопок — он уже сидит на крыше пожарной станции, жует и смеется. Смеется так, что слезы текут. Свобода на вкус как соленый арахис и дешевый шоколад.
Через неделю он решился на первый настоящий грабеж. Банк. Нет. Не банк. Слишком рискованно. Он выбрал ломбард в соседнем квартале. Владелец — толстый мужик с лицом бульдога — закрывался ровно в восемь. У него была старая сигналка и сейф, который он забывал запирать. Дэвид пришел в гости.
Он возник в подсобке в тот момент, когда бульдог выносил мусор. Сердце колотилось как бешеное. Пальцы дрожали. В сейфе лежали пачки по двадцаткам. Он не взял всё — только три тысячи. И ушел так же тихо, как пришел. Ни хлопка. Ни вспышки.
Дома он спрятал деньги под половицей и не спал до утра, вслушиваясь в шаги отца. Но тот даже не постучал в дверь.
Через месяц Дэвид уже не скромничал. Он изучил графики работы банковских хранилищ в радиусе ста миль. Оказывается, большинство отделений в маленьких городах относятся к безопасности, как к формальности. Он брал по десять-двадцать тысяч за раз. Никогда не жадничал. Никогда не возвращался на одно и то же место.
К семнадцати годам у него была заначка в шестьсот тысяч долларов. Наличные лежали в арендованном боксе на вокзале Цинциннати. Он не тратил много — только на самое необходимое. И однажды, пролистывая туристический журнал в книжном (который он тоже стащил, по привычке), увидел фотографию. Белый песок. Лазурная вода. Пальмы, склоненные к океану. Йап. Микронезия.
Закрыл глаза. Представил тепло, запах соли, шум прибоя. И шагнул.
Он упал в теплую, как парное молоко, воду. Над головой — небо, которое он видел только на картинках. Рядом — ни души. Берег был диким, безлюдным. Дэвид выбрался на песок, лег на спину и засмеялся. Смех перешел в кашель, потом — в рыдания. Он был один на всем этом пляже. Один на всей этой планете. Потому что никто, абсолютно никто из людей, которых он знал, никогда здесь не был и не будет.
Эта мысль опьяняла сильнее любого виски.
Он вернулся в Мичиган через час. Вымыл тарелку, сделал вид, что учит историю, и даже кивнул отцу, когда тот проходил мимо. А в полночь снова прыгнул на Йап. Построил шалаш из пальмовых ветвей. Поймал рыбу голыми руками — первый раз в жизни. Спал под звуки океана, просыпался каждый час просто для того, чтобы убедиться: это не сон.
Так прошли три месяца. Дэвид превратился в машину для потребления жизни. Нью-Йорк — на завтрак. Рим — на обед. Токио — чтобы купить редкий винил. Он больше не воровал из ломбардов — он нашел способ брать деньги напрямую из банкоматов через взлом внутренней сети (спасибо YouTube и ночным бдениям на форумах). Его дневной рацион: свежие круассаны из пекарни на Монмартре и матча из Киото.
Но самое главное — он перестал бояться. Совсем. Когда ты можешь исчезнуть в любую секунду, страх становится просто химией, которую мозг производит по привычке. Дэвид отучил свой мозг от этой привычки.
Он начал играть. Играть с миром.
Однажды он прыгнул в офис своего старого врага Кевина Дормана — тот уже работал страховым агентом. Дэвид возник прямо за его спиной, дунул в ухо и исчез, оставив на столе ракушку с Йапа. Кевин потом неделю ходил зеленый.
Дэвид летал. Буквально. Он прыгал с высоты десять метров, ловил момент свободного падения и телепортировался в двух дюймах над землей. Адреналин бурлил в крови как кислота. Однажды он чуть не убил себя — прыгнул из самолета без парашюта. Раскрылся за три секунды до удара, переместившись на пляж. Песок больно царапнул щеку. Он лежал и смотрел в небо, чувствуя, как бешено колотится сердце.
— Ты бессмертен? — спросил он у облаков.
Облака не ответили.
Ему было семнадцать. Он был красив той опасной красотой, которая появляется у людей, переставших дорожить жизнью. Узкое лицо, шрам на брови (остался с детства), глаза, которые видели слишком много рассветов в разных частях света. Он не знал, что абсолютная свобода — это ловушка. И что кто-то уже затягивает петлю на его шее.
В тот вечер он сидел на крыше небоскреба в Торонто, болтал ногами над пропастью и листал фото в телефоне. Обычные снимки: еда, пейзажи, случайные прохожие. Одна фотография задержала его взгляд. Девушка. Лет семнадцати. Темные волосы, веснушки на носу, обкусанные губы. Она читала книгу в парке, не подозревая, что ее снимают через дорогу.
Дэвид смотрел на нее пять минут. Потом закрыл телефон и прыгнул в Лондон.
Ему казалось, что он ищет приключений. На самом деле он искал ту самую остановку, которую забыл поставить на бесконечной скорости.
Глава 2. Лондонский синдром
Лондон встретил его дождем. Не тем унылым, который льет неделями, а липкой моросью, которая проникает под одежду быстрее, чем ты успеваешь поднять воротник. Дэвид вышел из переулка возле Ковент-Гарден, купил у уличного торговца зонтик (белый, с розами — идиотский выбор для парня, но ему было плевать) и растворился в толпе.
Он любил Лондон за анонимность. Нью-Йорк слишком агрессивный, Париж — снобский, Токио — стерильный. А Лондон — город вежливых социопатов. Здесь можно стоять посреди тротуара и смотреть на свои кроссовки, и никто не спросит, в порядке ли ты. Все заняты своими делами, своими поездами, своими чашками чая, которые остыли десять минут назад.
Дэвид поселился в маленьком отеле в Сохо. Заплатил наличными за две недели вперед, улыбнулся портье — и портье понял, что лучше не задавать вопросов. Комната была на четвертом этаже, с видом на кирпичную стену и мусорные баки. Идеально.
Первые три дня он просто бродил. Музеи, пабы, парки. Он научился пить эль (горький, как его жизнь до прыжков), есть fish and chips из газеты и спорить с таксистами о политике. Но одиночество начало грызть его изнутри. Ты можешь быть где угодно, но если ты один — ты просто меняешь декорации тюремной камеры.
На четвертый день он увидел ее.
Бар «Призрачный фонарь» на Лиденхолл-маркет — место, где пахло старым деревом, виски и чужими секретами. Дэвид зашел туда, промокший до нитки, потому что забыл зонт в отеле. Заказал двойной бурбон. И тут открылась дверь.
Она влетела внутрь, как торнадо в банку с соленьями. Мокрая. Злая. Челка прилипла ко лбу, глаза — цвета темного янтаря — метали молнии. Она что-то крикнула бармену по-английски, но с таким акцентом, что Дэвид не разобрал ни слова. Шотландка. Точно.
— Джин с тоником, — сказала она, наконец, нормально. — И салфетки. Много салфеток.
Бармен, пожилой ирландец с лицом философа, молча поставил перед ней напиток и рулон бумажных полотенец.
— Ты жутко выглядишь, Мерил, — заметил он.
— Знаю, — девушка вытерла лицо и повернулась к залу. Ее взгляд упал на Дэвида. Задержался на секунду. И скользнул дальше.
А вот Дэвид смотреть перестал. Он вдруг понял, что забыл, как дышать. Не потому, что она была красивой — красивых он видел сотни на пляжах Карибского моря. А потому, что в ней было что-то живое. Настоящее. Такая не влезет в глянцевый журнал. У нее, наверное, ужасный характер. Она, вероятно, кусается. И он хотел, чтобы она укусила именно его.
Он пил свой бурбон и делал вид, что читает новости в телефоне. Но краем глаза следил, как она откидывает волосы, как смеется над шуткой бармена, как вращает соломинку в стакане. У нее были длинные пальцы художницы или пианистки. И кольцо на большом пальце — серебряное, с выцветшей бирюзой.
— Что ты пялишься? — спросила она вдруг, не оборачиваясь.
Дэвид чуть не поперхнулся.
— Просто жду, когда ты предложишь мне сесть, — ляпнул он первое, что пришло в голову.
Мерил медленно повернулась на табурете. Теперь он видел ее лицо полностью: веснушки, острый подбородок, шрам над бровью (вот это совпадение) и глаза, которые смотрели так, будто она читала его налоговую декларацию.
— А ты самоуверенный, — сказала она без одобрения, но и без осуждения.
— Это компенсация, — Дэвид улыбнулся той улыбкой, которую репетировал перед зеркалом в отеле. — Ростом не вышел.
Она хмыкнула. И кивнула на стул рядом.
Через три часа они сидели на мокрой скамейке возле Темзы, пили дешевый ром из горла и орали песни The Pogues. Дэвид рассказал ей, что приехал из Америки в отпуск. Что любит путешествовать. Что его отец — козел, а мать — самая лучшая женщина на свете, хотя он ее почти не помнит.
Мерил рассказала, что учится на историка искусств. Что сбежала из Эдинбурга от бывшего, который разбил ей гитару о стену. Что сейчас живет у подруги в Камдене и подрабатывает в галерее. И что она ненавидит дождь, но обожает грозы.
— В чем разница? — спросил Дэвид.
— В грозе есть ярость, — ответила она. — А в дожде только уныние.
Он поцеловал ее под фонарем. Мокрым, холодным, с металлическим привкусом рома на губах. Она укусила его за нижнюю губу. Слегка. Предупреждающе. И улыбнулась.
— Медленнее, янки, — сказала она. — Я не лондонская красотка на одну ночь.
— А кто ты? — спросил Дэвид.
Она посмотрела на него так, будто решала, стоит ли говорить правду.
— Я та, кто ищет неприятности, — наконец сказала она. — И, кажется, нашла.
Они обменялись номерами. Дэвид вернулся в отель в четыре утра, мокрый, счастливый и слегка пьяный. Он прыгнул в душ, потом на кухню за пиццей (маленький телепорт на соседнюю улицу), потом снова в кровать. И всю ночь не мог уснуть, прокручивая в голове ее смех.
На следующий день он пришел в галерею, где она работала. Маленькое пространство на Черч-стрит, стены выкрашены в серый, висят картины неизвестных художников, пахнет скипидаром и кофе. Мерил была за стойкой, листала каталог и грызла карандаш.
— Опять ты, — сказала она без удивления.
— Я в Лондоне на десять дней, — соврал Дэвид. — Решил стать культурным.
Она показала ему выставку. Водила пальцем по мазкам масла, объясняла, почему этот синий — вопль, а этот красный — тишина. Дэвид слушал вполуха. Он смотрел на ее затылок, на то, как свет из окна падает на шею, и думал: «Я мог бы подарить ей всё. Эйфелеву башню. Мальдивы. Луну. Но что, если ей не нужны подарки? Что, если ей нужен просто кто-то, кто не сбежит?»
Ирония судьбы: он был единственным человеком в мире, который всегда мог сбежать.
Они начали встречаться. Скрытно, на его условиях. Он говорил, что работает удаленно, что график ненормированный, что иногда ему нужно срочно уехать на пару часов. Она не верила, но принимала. У нее тоже были секреты. Например, то, как она смотрела на фотографию, найденную в его кармане — снимок пляжа на Йапе.
— Где это? — спросила она.
— Сон, — ответил он.
— Врешь, — сказала она без злости. — Но ладно.
Через неделю они переспали в его номере. Это было неловко, смешно, немного больно и абсолютно правильно. После — лежали в темноте, слушая дождь за окном. Мерил водила пальцем по его шраму на брови.
— Ты не похож на человека, который просто путешествует, — прошептала она. — Ты похож на того, кто убегает.
Дэвид молчал. Он чувствовал, как внутри поднимается паника. Теплая, липкая, знакомая. Он мог бы прыгнуть сейчас. Прямо из кровати. На Йап. В любое место, где нет этой девушки, которая видит его слишком ясно.
Но он не прыгнул.
Вместо этого он обнял ее крепче и прошептал:
— Не всегда.
Она уснула. А он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Впервые за долгое время он хотел, чтобы ночь не кончалась. Впервые он боялся не смерти или поимки, а того, что завтра она посмотрит на него и поймет: он не просто врет. Он — невозможен.
На следующее утро он ушел в туалет и прыгнул в пустыню Мохаве. Просто чтобы почувствовать жару, ветер, пустоту. Стоял на раскаленном песке, смотрел на горизонт и думал:
— Ты влип, Райс. Ты влип по-настоящему.
Он не знал, что это чувство — самая опасная роскошь для такого, как он. И что за ним уже следят. Не те, кто снимают с камер видеонаблюдения. Другие. Те, кто чувствуют прыжки, как акулы чувствуют кровь.
Глава 3. Палачи
Первая встреча с Роландом случилась через две недели после лондонского поцелуя.
Дэвид вернулся в отель поздно, выпил виски из мини-бара (уже третий за вечер) и собрался прыгнуть на Йап — искупаться перед сном. Но когда он закрыл глаза и попытался сложить пространство, что-то пошло не так.
Обычно телепортация ощущалась как рывок. Как будто кто-то дергает тебя за пупок вперед. На долю секунды мир становится полосатым — смесь точек А и Б. А потом — тишина. Но сейчас вместо рывка была стена.
Он уперся во что-то. Невидимое. Холодное. Как стекло, за которым нет света.
Дэвид открыл глаза. Он все еще был в номере. Виски плескалось в стакане. Включен телевизор, там показывают прогноз погоды.
— Еще раз, — сказал он себе.
Попытка. Опять стена. Третья — с болью в затылке, как будто ему влепили пощечину.
Сердце ухнуло в пятки. Он вскочил с кровати, проверил двери, окна. За окном — обычный Лондон. Фонари, мокрый асфальт, редкие прохожие. Внизу — портье читает газету. Ничего подозрительного.
Но Дэвид уже знал: он в ловушке.
Он попытался прыгнуть на три фута влево — к столу. Работает. Еще раз — к выходу. Работает. Значит, не сами прыжки заблокированы. Заблокировано определенное направление. Кто-то поставил барьер, который он не может пересечь. Как электрический забор для скота.
— Ты параноик, — сказал он своему отражению в темном окне. — Выпей воды и ложись спать.
Он не лег. Он сел на пол, закрыл глаза и начал перебирать все точки, куда прыгал за последние сутки. Лондон — Йап — Лондон — Нью-Йорк — Лондон — Париж — Лондон. Везде было нормально. Кроме одного.
Когда он прыгнул в Париж, чтобы купить макаронсы (Мерил любила миндальные), он заметил странный звук. Как будто в тишине кто-то щелкнул пальцами. Он тогда не придал значения. А теперь понял: тот щелчок был маячком. Кто-то его засек.
Он вскочил, схватил рюкзак, сунул туда паспорт, деньги, сменную футболку. Мерил набрал сообщение: «Срочный отъезд. Вернусь через пару дней. Не ищи». Отправить не успел — дверь номера вылетела с петель.
Они не использовали таран. Они просто убрали дверь. Сняли ее с петель, как будто та была из картона. Трое. В черных костюмах, без лиц — обычные резиновые маски. В руках — какая-то хрень, похожая на электрошокер, но с толстым, с палец, игольчатым наконечником.
Дэвид не стал думать. Он прыгнул.
В этот раз стены не было. Он рванул наугад, куда глаза глядят, и вывалился на середину шоссе где-то в Нью-Джерси. Фура пронеслась в дюйме от его головы. Водитель засигналил, но Дэвид уже снова прыгнул — на крышу заброшенного завода в Филадельфии.
Сердце колотилось так, что чернело в глазах. Он лежал на мокрой крыше, сжимал рюкзак и слушал тишину. Только ветер. Ни шагов. Ни звука.
— Что это было? — прошептал он в ночь.
Ответ пришел не сразу. Через два дня, когда он прятался в дешевом мотеле на окраине Детройта, его нашел конверт. Белый. Без обратного адреса. Лежал на подушке, хотя дверь была заперта изнутри, а окно — заколочено.
Внутри — одна фотография. Йап. Его шалаш. И надпись на обороте, выведенная аккуратным, почти каллиграфическим почерком:
«Мы всегда будем на шаг позади. Потому что ты — ненормальность. А мы — исправление. Жди звонка».
Дэвид сжег фотографию в раковине. Запах жженой бумаги смешался с запахом хлорки. Он сидел на краю ванны и смотрел на пепел. Мысли метались как сумасшедшие.
— Кто вы? — спросил он у пустоты.
И тогда зазвонил телефон. Номер, которого он не знал. Стационарный. С кодом Вирджинии.
Он взял трубку. Молчал.
— Дэвид Райс, — голос был низким, хриплым, с южным акцентом. Спокойным. Таким спокойным, что становилось страшнее, чем если бы он орал. — Меня зовут Роланд. Я представляю организацию, которая существует дольше, чем твоя страна. У тебя есть то, что мы называем «даром». Ошибка эволюции. Мутация, которую природа пытается исправить уже десять тысяч лет.
— Я не мутация, — выдавил Дэвид.
— Ошибаешься, мальчик. — В голосе Роланда прозвучало что-то похожее на усталость. Усталость палача, который перерезал слишком много глоток. — Первые прыгуны появились в Месопотамии. Их считали демонами. Потом — в Египте. Их мумифицировали заживо. Мы — Палачи — ведем эту войну с тех пор, как первый человек сложил пространство. Мы не злые. Мы не жестокие. Мы — хирурги. А ты — раковая опухоль.
Дэвид хотел прыгнуть. В этот момент, прямо из ванной, с трубкой в руке. Но что-то его остановило. Не страх — любопытство.
— И что вы делаете? — спросил он тихо.
— Ампутируем, — ответил Роланд. — Без наркоза. Потому что дар не передается по наследству. Он не заразен. Но он разрушает саму ткань реальности. Каждый твой прыжок — это микротрещина в мире. С каждым разом — всё больше. Ты, наверное, замечал странные совпадения? Терял вещи, которые не падали? Чувствовал, что время иногда спотыкается?
Дэвид молчал. Но вспомнил. Рождество три года назад. Он прыгнул из дома в школу, чтобы забрать забытый учебник. Когда вернулся, елка стояла в другом углу. Отец поклялся, что она всегда там стояла. А Дэвид помнил, что переносил ее на прошлой неделе.
— Ты понял, — Роланд усмехнулся. — Каждый прыжок рвет реальность. Не сильно. Как муха, которая бьется в окно. Но если мух миллион? Если через тебя, такого одного, проходят миллионы прыжков за жизнь? Ты убьешь этот мир. Не сразу. Но гарантированно.
— И поэтому вы меня убьете, — Дэвид удивился собственной ровности. — Справедливо.
— Мы не убийцы, — поправил Роланд. — Мы ликвидаторы. Как санитары, которые сжигают чумные трупы. Нам не нравится. Но это нужно делать. И у тебя есть выбор, Дэвид. Ты можешь бегать. И мы будем гоняться. И когда мы тебя поймаем — а мы всегда ловим, потому что нас обучали этому тысячелетия, — ты умрешь долго. Сначала мы отключим твой дар. Знаешь, как это делается?
— Ядерный холодильник? — Дэвид попытался пошутить, но голос дрогнул.
— Электрошоком, — Роланд говорил так же спокойно, как лектор в университете. — Определенной частотой. Паралич нервных окончаний, отвечающих за пространственное восприятие. Ты будешь чувствовать всё, но не сможешь даже пальцем пошевелить. Потом — инъекция. Раствор серебра в коллоидной форме. Медленное отравление. Твои клетки будут кристаллизоваться изнутри в течение трех дней. И всё это время ты будешь в сознании.
Дэвид ощутил, как пол под ногами становится зыбким. Не из-за прыжка — из-за ужаса.
— Второй вариант, — продолжил Роланд. — Ты сдаешься сам. И тогда мы делаем это быстро. Укол в сонную артерию. Ты даже не поймешь, что умер. Честь Палача — дарить быструю смерть тем, кто принимает свою участь.
— А третий вариант? — голос Дэвида сел.
Роланд помолчал.
— Третьего нет. Но если ты найдешь его — звони. Ты знаешь, как.
Он повесил трубку.
Дэвид сидел на холодной плитке ванной, сжимая мобильник, который вдруг стал бесполезной пластмассой. Он смотрел на свое отражение в смесителе. Искаженное, уродливое. И впервые за три года подумал не о побеге, а о том, что бежать, возможно, некуда.
Он прыгнул в Лондон.
Не в отель. На скамейку возле Темзы, туда, где целовал Мерил. Дождь всё так же моросил. Река текла всё так же спокойно. А он сидел и плакал. Взрослый парень, который грабил банки и купался в океане, плакал, как ребенок, потерявший мать в супермаркете.
Потому что он понял: его свобода стоила миру трещин. Его жизнь — смертей других прыгунов до него. И где-то там, в архивах Палачей, уже лежит папка с его именем, фотографиями, маршрутами. И финальной датой, которая еще не проставлена, но уже выбрана.
Он достал телефон. Написал Мерил: «Ты была права. Я убегаю. Но от себя не убежишь».
Она ответила через минуту: «Тогда перестань бежать. Иди ко мне».
Дэвид посмотрел на часы. Два ночи. Прыгнул к ее двери в Камдене. Постучал.
Она открыла в пижаме, сонная, злая, прекрасная.
— Ты идиот, — сказала она.
— Знаю, — ответил он и шагнул внутрь.
Они проговорили всю ночь. Ни о чем и обо всем. Дэвид не рассказал про Роланда. Слишком страшно. Слишком неправдоподобно. Но он рассказал про прыжки. Про Йап. Про банки. Про отца, который умер от цирроза полгода назад, и Дэвид даже не был на похоронах.
Мерил слушала молча. И только под утро сказала:
— Ты мог прыгнуть куда угодно. Ты выбрал меня. Значит, не такой уж ты беглец.
Он хотел ответить, но уснул — впервые за много дней — без кошмаров.
За окном светало. А где-то в Вирджинии Роланд смотрел на карту, утыканную флажками. И улыбался.
— Беги, мальчик, — прошептал он. — Беги быстрее. Это сделает охоту интереснее.
Глава 4. Нити паутины
Утро в Камдене пахло жареным беконом, дешевым шампунем и близостью чужого тела. Мерил спала, раскинувшись на кровати так, будто пыталась обнять всю вселенную. Дэвид лежал рядом, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждое слово Роланда.
«Каждый прыжок — микротрещина».
Он попытался вспомнить, сколько раз прыгнул за три года. Тысяча? Две? Каждый день по десять-двадцать — с утра в душ, потом на кухню, потом в Нью-Йорк за газетой, потом в Париж за круассаном. Мелочи. Привычки. Маленькие удобства, которые казались безобидными. А теперь — трещины в реальности.
Он закрыл глаза и попробовал почувствовать. Действительно почувствовать мир вокруг. Не как карту с точками, а как единое целое. И на секунду — на одну долгую, пугающую секунду — ему показалось, что воздух в комнате вибрирует. Тонко, как струна, которую вот-вот перережут.
— Ты не спишь? — голос Мерил была хриплой со сна.
— Думаю.
— О чем?
— О том, можно ли склеить разбитую чашку так, чтобы она не протекала.
Мерил приподнялась на локте, посмотрела на него. В ее взгляде не было жалости — было любопытство. Она всегда смотрела на него как на загадку, которую нужно разгадать.
— А можно? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответил Дэвид. — Но если разбивать чашки всю жизнь, рано или поздно порежешься.
Она ничего не сказала. Встала, налила кофе, поставила перед ним чашку (треснутую, склеенную — ирония судьбы). Села напротив, обхватив колени руками.
— Расскажи мне про Палачей, — сказала она вдруг.
Дэвид вздрогнул.
— Откуда ты…
— Я не дура. Ты появился в моей жизни из ниоткуда, исчезаешь, когда захочешь, и смотришь на дверь так, будто из нее может выпрыгнуть тигр. — Она отпила глоток. — Вчера ночью ты кричал во сне. «Не надо серебра». Что это значит?
Он хотел соврать. Привычка. Но язык не повернулся.
Он рассказал всё. Про Роланда, про организацию, про десять тысяч лет охоты. Про мумифицированных прыгунов в Египте. Про то, что его дар — не благословение, а болезнь. И про то, что жить ему осталось, возможно, пару месяцев.
Мерил слушала, не перебивая. Она не побледнела, не заплакала. Только пальцы на кружке побелели от напряжения.
— И что ты собираешься делать? — спросила она, когда он закончил.
— Бежать, — Дэвид горько усмехнулся. — Это я умею лучше всего.
— Глупости, — отрезала Мерил. — Ты умеешь драться. Ты просто никогда не пробовал.
Она встала, подошла к шкафу, вытащила из-под стопки джинсов старую книгу в кожаном переплете. Открыла на закладке. Там была схема — нарисованная от руки, с пометками на латыни.
— Что это? — Дэвид наклонился.
— История моей диссертации, — Мерил улыбнулась. — Точнее, ее темной стороны. Видишь ли, я не просто историк искусств. Я изучаю символы охоты в средневековой Европе. И наткнулась на один орден. Без названия. Без герба. Без записей в официальных архивах. Но их символ — перечеркнутый круг — встречается в двенадцати разных странах за пятьсот лет. Они называли себя «Purgatores». Чистильщики.
Дэвид перевел взгляд с рисунка на Мерил. Ее глаза горели. Не страхом — азартом.
— Ты знаешь о них? — спросил он.
— Я знаю об их ошибках, — она ткнула пальцем в схему. — В 1348 году они упустили прыгуна в Праге. Парень скрывался в катакомбах под городом три года. У него был сообщник — алхимик, который изобрел способ блокировать их частотные трекеры. Смотри.
Она перевернула страницу. Там был нарисован медальон — две переплетенные спирали, образующие знак бесконечности.
— Это нейтрализатор. Он создает вокруг носителя поле, которое Палачи не видят. Им приходится искать вслепую.
Дэвид смотрел на рисунок. Сердце билось где-то в горле.
— Ты говоришь, что этот медальон существует?
— Существовал, — поправила Мерил. — В 1348 году. Но принцип… — она выдержала паузу, — принцип можно воспроизвести. Нужно только найти алхимика.
— В наше время?
— Алхимиков больше нет, — Мерил убрала книгу. — Но есть физики. Квантовые. Один мой знакомый в ЦЕРНе изучает пространственно-временные аномалии. Он думает, что занимается теорией. А на самом деле… — она подмигнула, — на самом деле он чинит реальность после таких, как ты.
Дэвид откинулся на спинку стула. Внутри разгоралось что-то, чего он не чувствовал много лет. Надежда. Но не та сладкая, детская надежда на чудо. А жесткая, взрослая, замешанная на гневе.
— Если я могу их обмануть, — сказал он медленно, — то почему бы мне не начать охотиться на охотников?
Мерил на секунду замерла. Потом улыбнулась той улыбкой, от которой у Дэвида подкосились колени.
— Потому что ты не убийца, — сказала она.
— А они? — спросил он.
Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины.
Весь следующий день они провели за ноутбуком. Мерил достала свои архивы — сотни сканов средневековых манускриптов, писем, судебных протоколов. Дэвид искал закономерности. И нашел.
Палачи всегда появлялись через три-пять дней после первого прыжка жертвы. У них были базы в крупных городах — всегда под старыми церквями. Их технология подавления дара работала на частоте, близкой к инфразвуку, и оставляла следы — небольшие трещины в фундаментах зданий.
— Мы можем выследить их базу в Лондоне, — сказал Дэвид. — Найти оборудование. Вырубить его.
— А потом? — спросила Мерил.
— А потом — поговорить с Роландом. По-взрослому.
В три часа ночи он поцеловал ее в щеку, прыгнул на крышу собора Святого Павла и начал считать частоты. Инфразвук он не слышал, но чувствовал — каким-то шестым чувством, которое проснулось в нем после разговора с Палачом. Где-то под землей, в райне Сити, гудела машина. Она пела на ноте, от которой ныли зубы.
Дэвид закрыл глаза и прыгнул.
Он оказался в туннеле. Старом, викторианском, с кирпичными сводами и лужами на полу. Впереди горел свет. И гудело.
Он сделал три шага. И понял, что попал в ловушку.
Из темноты вышли двое. Те же черные костюмы, резиновые маски. В руках — электрошокеры с иглами.
— Привет, прыгун, — сказал один. — Роланд ждал тебя раньше.
Дэвид не стал ждать. Он прыгнул не назад — а вверх. На десять метров над туннелем. В свободном падении, пока противники хватали рты, он сфокусировался на том гуле. Нашел источник. Рванул туда.
И за секунду до удара о землю оказался в комнате. Маленькой, белой, стерильной. Посередине — генератор. Металлическая сфера, из которой торчали кабели. Рядом — человек в белом халате, с засученными рукавами.
— Ты… — начал было человек, но Дэвид уже схватил его за шиворот и прижал к стене.
— Как это выключить? — прошипел он.
— Не выключить, — человек дрожал. — Это автоподзарядка от городской сети. Если обесточить — взорвется. Взорвется и убьет всех в радиусе километра.
Дэвид замер. Потом медленно опустил техника на пол.
— Передай Роланду, — сказал он, — что если он хочет меня поймать, пусть придет сам. Без игрушек. Один на один.
Он прыгнул обратно в квартиру Мерил. Упал на пол, тяжело дыша. Она сидела на кровати, бледная.
— Ты нашел? — спросила она.
— Нашел. — Дэвид поднял голову. — И понял, что проиграл.
— Неправда, — Мерил подошла, села рядом. — Ты нашел их больное место. Ты заставил их испугаться.
— Они не умеют бояться, — возразил Дэвид.
— Все умеют, — она взяла его за руку. — Просто не все это показывают.
Они сидели так до рассвета. Дэвид слушал ее дыхание и думал: может быть, сражаться — это не значит убивать. Может быть, сражаться — это просто не сдаваться. Даже когда все трещит по швам.
А где-то в подземелье Лондона Роланд смотрел запись с камеры наблюдения. Улыбка сползла с его лица.
— Умный мальчик, — сказал он сам себе. — Жаль, что умные умирают первыми.
Он набрал номер на старом черном телефоне.
— Подготовьте группу захвата, — приказал он. — Цель — девушка. Мерил Джейн Хейл. Заберите ее завтра в полдень.
На том конце провода молчали. Палачи никогда не задавали лишних вопросов.
Глава 5. Кровь на веснушках
Она исчезла в четверг, в 11:47 утра.
Дэвид прыгнул в супермаркет за молоком — Мерил просила к кофе — и отсутствовал ровно сорок секунд. Вернулся. В квартире было темно, пахло озоном и чужим одеколоном. Чашка с недопитым кофе стояла на столе. Рядом — ее телефон. Экран разбит.
Он не стал звонить. Не стал ждать. Он прыгнул на крышу собора Святого Павла и открыл чутье, которое боялся использовать раньше. Ту самую способность, о которой не писали в инструкциях.
«Чувствовать других прыгунов».
Он никогда не делал этого намеренно. Это было как пытаться услышать шепот на рок-концерте. Но сейчас адреналин и ярость включили резервные каналы.
И он увидел.
Не глазами. Кожей. Затылком. Где-то в ста милях к северу, в заброшенном особняке на границе Шотландии, пульсировала точка. Не прыгуна — искажения. Технологии Палачей. Они взяли ее туда, потому что знали: в радиусе ста метров от генератора ни один прыгун не сможет приблизиться. Ловушка.
Дэвид прыгнул на парковку рядом с особняком. Генератор чувствовался — гул в зубах, рябь перед глазами. Он не мог прыгнуть внутрь. Но он мог войти.
В руках — ничего. Ни оружия, ни плана. Только голые кулаки и три года ненависти, которую он подавлял так долго, что забыл, как она пахнет. А пахла она бензином, ржавчиной и кровью.
Особняк был старым, викторианским, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами. Дэвид подошел к парадной двери. Не скрываясь. Не крадучись. Просто подошел и ударил ногой.
Дверь вылетела внутрь.
В холле стояли трое. Те же маски, те же электрошокеры. Но Дэвид больше не был тем мальчиком, который боялся библиотекарши. Он был зверем, у которого отняли пару.
Первый Палач даже не успел поднять оружие — Дэвид рванул вперед с такой скоростью, на которую способен только отчаявшийся человек. Локоть в кадык. Коленом в пах. Ствол электрошокера отлетел в сторону. Второй попытался ударить сбоку, но Дэвид уже прыгнул — недалеко, на два фута, просто чтобы оказаться за его спиной. Хрустнула ключица.
Третий побежал.
Дэвид не стал его догонять. Он вбежал в гостиную — и замер.
Мерил сидела на стуле посреди комнаты. Руки связаны за спиной, на голове — металлический обруч с мигающими огоньками. Рядом — Роланд. Без маски. Лысый, с глубокими шрамами на лице и глазами, которые видели слишком много смертей.
— Ты пришел, — сказал Роланд без удивления. — Я знал, что придешь. Такие, как ты, всегда приходят. — Он медленно поднял пульт. — Один шаг — и обруч вжарит ей мозг на частоте твоего дара. Она не умрет. Она просто перестанет быть собой.
Дэвид смотрел на Мерил. Она не плакала. Не молила о помощи. Она смотрела на него с яростью, которая была сильнее страха.
— Не слушай его, — сказала она хрипло. — Он блефует.
— Ты уверена? — Роланд усмехнулся. — Проверим?
Он нажал на пульте кнопку. Мерил закричала. Негромко, сквозь стиснутые зубы, но крик разорвал тишину как ножом. На секунду Дэвид забыл, как дышать.
— Стоп, — выдохнул он. — Что ты хочешь?
— Твоей покорности, — Роланд убрал палец с кнопки. — Ты придешь со мной. Добровольно. Пройдешь процедуру. Умрешь быстро. А она будет жить. Я даю слово Палача.
— Слово палача — это оксюморон, — прошептала Мерил.
Дэвид сделал шаг вперед. Потом другой. Роланд не двигался.
— Иди сюда, мальчик, — сказал он мягко. — Закрой глаза. Станет легче.
Дэвид остановился в трех шагах. Он смотрел на пульт. На обруч. На глаза Мерил — янтарные, с красными прожилками, но не сломленные.
И в этот момент он понял то, до чего не додумался Роланд.
Палачи блокировали его прыжки. Но не прыжки других.
Он закрыл глаза. Представил не место — а ощущение. То самое, которое испытал три года назад, когда утонул в ледяной реке. Желание жить. Не за себя — за нее. И сделал не прыжок. А призыв.
В мире было не так много прыгунов. Роланд уничтожил почти всех. Но один — в Новой Зеландии — выжил. Старик, который прятался шестьдесят лет. Дэвид нашел его месяц назад, когда изучал архивы Мерил. Не поговорил. Просто увидел его точку и запомнил.
Теперь он закричал. Телепатически. Не словами — ужасом.
Старик услышал.
В комнате запахло озоном. Роланд дернулся, но было поздно. Из ниоткуда возникла морщинистая рука, схватила пульт. Хлопок — и пульт исчез. Хлопок — и Мерил, с обручем, но без веревок, стояла у стены.
Старик прыгнул три раза за секунду. Перенос пульта. Освобождение девушки. Удар по Роланду.
Палач рухнул на пол как подкошенный. Из носа текла кровь.
Дэвид подбежал к Мерил, сорвал обруч. Она обняла его так сильно, что захрустели ребра.
— Ты идиот, — прошептала она в плечо.
— Я знаю, — ответил он.
Старик — седой, сгорбленный, в рваном свитере — стоял посреди комнаты и смотрел на поверженного Роланда.
— Шестьдесят лет, — сказал он голосом, похожим на скрип половиц. — Шестьдесят лет я прятался, как крыса. А ты, мальчик, заставил меня вспомнить, что я человек. — Он повернулся к Дэвиду. — Ты не должен был меня звать. Теперь они придут за мной.
— Мы придумаем что-нибудь, — сказал Дэвид.
Старик покачал головой.
— Ты еще молод. Думаешь, что можно всё исправить. Но некоторые вещи не исправляются. Их можно только… — он запнулся, — только пережить.
И прыгнул. Оставив после себя только запах старого табака и тишину.
Роланд зашевелился на полу.
— Ты проиграл, — сказал ему Дэвид.
— Нет, — прошептал Палач. — Я просто… перегруппируюсь.
Он вытащил из кармана маленький шар — копию той сферы, что была в туннеле. Нажал на кнопку. Комнату залил белый свет.
Дэвид схватил Мерил и прыгнул. Куда угодно. Подальше. На Йап. В свою старую точку.
Они упали на песок. Океан шумел. Пальмы шелестели. Мерил лежала рядом, смеялась и плакала одновременно.
— Что это было? — спросила она.
— Это была война, — ответил Дэвид. — И я только что понял, что у меня нет права бежать.
Он посмотрел на небо, где уже разгорались звезды.
— Теперь я буду сражаться. За нас. За всех прыгунов. Даже за того старика.
— И как ты это сделаешь? — спросила Мерил.
— Найду других, — просто сказал Дэвид. — Их не может не быть. И мы создадим армию.
Он взял горсть песка и сжал в кулаке.
— Армию людей, которые научатся не рвать реальность, а латать ее. И тогда Палачи станут не нужны.
Мерил помолчала. Потом села, стряхнула песок с волос.
— Тогда начнем прямо сейчас, — сказала она. — Но сначала — завтрак. Я хочу яичницу.
Дэвид улыбнулся. Прыгнул в Париж за маслом, в Италию за помидорами, в Нью-Йорк за хлебом. И вернулся через три секунды. Они сидели на песке, ели, смеялись и смотрели на океан.
А где-то в разрушенном особняке Роланд поднимался с пола, вытирал кровь с лица и думал о том, что ошибся. Этот прыгун не был трусом. И это делало его опаснее всех, кого Палач встречал за сорок лет службы.
Он набрал номер. Не на черном телефоне. На красном.
— Код «Экстерминатус», — сказал он. — Цель: Дэвид Райс. Приоритет — абсолютный. Использовать всё.
В трубке молчали. Потом щелкнуло.
— Принято, — сказал голос. — Да начнется охота.
Глава 6. Цена тишины
Следующие три недели Дэвид жил как зверь в загоне. Он сменил двенадцать точек на карте: Токио, Бангкок, Кейптаун, Рио, маленький остров в Индонезии, заброшенная метеостанция в Сибири. Каждое утро — прыжок, каждую ночь — смена координат. Мерил была с ним. Она стала его тенью, его совестью, его болью.
— Мы не можем бегать вечно, — сказала она однажды в душном номере гостиницы Гонконга.
— Можем, — ответил Дэвид, не отрываясь от ноутбука. Он искал. Других прыгунов.
И находил. Следы. Отголоски. Точки на карте, которые загорались на секунду и гасли. Кто-то в Перу. Кто-то в Норвегии. Подросток в Канаде, который, кажется, еще не понял, что с ним происходит.
Он не прыгал к ним. Слишком рискованно. Палачи наверняка отслеживают его перемещения. Каждый прыжок — как маячок. Даже если он не хочет, он оставляет след. И с каждым следом мир становится тоньше.
Мерил вела свой фронт работ. Она связалась с физиком из ЦЕРНа — профессором Харрисом, лысым толстяком с глазами безумного изобретателя. Он согласился помочь, когда она прислала ему фотографию медальона из средневековой книги.
— Это возможно, — сказал Харрис по защищенной линии. — Но нужно время. И нужен образец их генератора. Вы можете его достать?
Мерил посмотрела на Дэвида. Тот кивнул.
— Мы достанем, — сказал он.
Он прыгнул в лондонский туннель на следующий день. Генератор был на месте. Но охрана — усиленная втрое. Восемь Палачей. Собаки. Сетка под напряжением. И Роланд, который стоял у входа и курил сигару.
— Дэвид! — крикнул он, когда прыгун возник в сотне метров. — Я знал, что ты вернешься! Ты слишком самоуверен!
— А ты слишком стар для этой работы! — ответил Дэвид и прыгнул внутрь.
Он не стал драться. Он просто взял камеру — крошечную, размером с пуговицу, оставленную Харрисом — и сделал триста снимков генератора со всех сторон. За семь секунд. Семь прыжков. Каждый — на новую точку в туннеле. Палачи не успевали моргнуть.
Он вынырнул на крыше собора Святого Павла, тяжело дыша. В руке — камера. Голова раскалывалась от перегрузки.
— Получилось, — прошептал он.
Вернулся в Гонконг. Мерил уже пересылала снимки Харрису.
— Ты гений, — сказала она.
— Нет, — ответил Дэвид. — Я просто очень быстрый неудачник.
Через неделю Харрис позвонил. Голос у него был странный — смесь восторга и ужаса.
— Я понял принцип, — сказал он. — Этот генератор не просто блокирует прыжки. Он создает поле квантовой запутанности, которое привязывает прыгуна к текущим координатам. Вырубить его можно только одним способом — создать антиполе. Но для этого нужен второй генератор. А они есть только у Палачей.
— Где? — спросил Дэвид.
— В их штабе. В Вирджинии. Это самоубийство.
— Я привык, — сказал Дэвид и отключился.
Мерил смотрела на него с кухни. В ее глазах был страх, но она не просила остаться. Она знала: если он не сделает это сейчас, он будет бегать всю жизнь. И однажды они его поймают.
— Вернись, — только сказала она.
— Обещаю, — соврал Дэвид.
Он прыгнул в Вирджинию.
Штаб Палачей оказался под старой церковью XVII века. Дэвид изучил планы из архивов Мерил — она нашла их в Ватикане, среди секретных документов. Три подземных этажа. Лабиринт коридоров. Генератор — в самом низу. И везде — люди с электрошокерами.
Он не стал скрываться. Он прыгнул прямо в центр первого этажа, вырубил двух охранников за три секунды и побежал. Бегом. Не прыжками. Потому что прыжок внутри штаба — это как крик в библиотеке. Его засекут.
Лестница. Коридор. Еще одна лестница. Второй этаж. Здесь пахло кровью и антисептиком. Стены были увешаны фотографиями. Люди. Женщины, мужчины, дети. Прыгуны. И даты. Даты смерти.
Он увидел себя. Фотография у бассейна в Лас-Вегасе — он прыгнул туда прошлым летом, чтобы выиграть в покер. Снимок был помечен: «Цель № 219. Активен. Приоритет — высокий».
Дэвид содрогнулся. Рядом с его фото висела девочка лет двенадцати. Рыжая, с косичками. Дата смерти — три года назад. Способ — инъекция.
Он отвернулся и побежал дальше.
Третий этаж. Генератор. Огромный, в три человеческих роста, пульсировал синим светом. Рядом — пульт. И Роланд.
Палач стоял, скрестив руки на груди, и улыбался.
— Ты пришел, — сказал он. — Я знал. Глупость — неизлечимая болезнь молодости.
— Выключи его, — сказал Дэвид. — Или я выключу тебя.
— Чем? — Роланд рассмеялся. — Голыми руками? Ты даже не принес оружия.
Дэвид улыбнулся. И прыгнул. Не к Роланду — к пульту. Схватил его. И тут же — еще один прыжок, на крышу, на солнце, подальше от генератора.
Роланд замер. Без пульта он не мог управлять полем. Но сам генератор продолжал работать.
— Он автономен, — крикнул Палач. — Ты ничего не добился!
Дэвид посмотрел на пульт в своих руках. Разбил его об угол парапета. И прыгнул обратно в подземелье.
Роланд уже надел перчатки — те самые, с иглами.
— Теперь ты мой, — сказал он и шагнул вперед.
Они дрались. Не как акробаты из фильмов — как звери. Грязно, жестко, насмерть. Роланд был старше, опытнее, сильнее. Но Дэвид был быстрее. Он прыгал по комнате — влево, вправо, вверх, вниз — уклоняясь от ударов, нанося свои.
Один удар попал в челюсть. Второй — в солнечное сплетение. Роланд охнул, но не упал. Он схватил Дэвида за горло и прижал к стене.
— Ты не первый, — прошипел он. — И не последний. Вы все одинаковые. Думаете, что дар делает вас богами. А вы всего лишь… ошибки.
Дэвид задыхался. По краям зрения поплыли черные пятна. Но в голове пронеслась мысль — последняя, самая важная:
«Мерил. Я обещал вернуться».
Он закрыл глаза и прыгнул. Не телом — мыслью. Не в пространстве — в самом себе. Туда, где жил тот мальчик, который выжил в ледяной реке.
И сломал границу.
Не прыжок — взрыв. Комнату залило белым светом. Роланд отлетел к стене и сполз по ней, оглушенный. Генератор загудел, засвистел, начал плавиться. Из него повалил дым.
Дэвид стоял посреди хаоса, тяжело дыша. В ушах звенело.
— Ты… — Роланд поднял голову. В его глазах впервые показался страх. — Ты не прыгнул. Ты… переписал реальность.
— Я просто… очень хотел жить, — ответил Дэвид и прыгнул в последний раз.
На Йап.
Мерил сидела на песке, поджав колени, и смотрела на горизонт. Когда он возник рядом, она даже не обернулась.
— Ты опоздал, — сказала она. — Яичница остыла.
Дэвид упал рядом, положил голову ей на колени.
— Прости, — прошептал он. — Больше не буду.
— Врешь, — она погладила его по волосам. — Но ладно.
Океан шумел. Над головой разгорались звезды. Два человека на пустынном пляже, которые только что переписали правила игры.
Игра еще не закончилась. Но первый раунд остался за ними.
Глава 7. Прыжок веры
Через три месяца после битвы в Вирджинии Дэвид стоял на крыше небоскреба в Дубае и смотрел вниз. Город горел огнями — тысячи окон, тысячи жизней, которые текли своим чередом, не подозревая, что ткань реальности истончилась еще немного.
Он больше не прыгал ради удовольствия. Каждое перемещение теперь было выверенным, рассчитанным, почти стерильным. Харрис создал нейтрализатор — маленький браслет, который гасил «шлейф» прыжка. Дэвид носил его не снимая. Мерил — тоже. На всякий случай.
Старик из Новой Зеландии не объявлялся. Но Дэвид чувствовал его — где-то на краю восприятия, как далекую радиостанцию, которую ловишь только ночью. Они обменивались мыслеобразами — не словами, а ощущениями. «Я жив». «Я помню». «Осторожнее».
Палачи не исчезли. Роланд выжил. Генератор в Вирджинии расплавился, но у них были другие. Дэвид уничтожил еще два — в Берлине и Сеуле. Каждый раз — риск, кровь, прыжки на грани человеческих возможностей. Но он выживал. Потому что научился.
Мерил закончила диссертацию. О «Purgatores» и их символике. Она защитилась в Оксфорде — Дэвид сидел в последнем ряду, капюшон натянут на глаза, пальцы сжаты в кулаки. После защиты они пили шампанское на крыше его лондонской квартиры (новой, чистой, без следов прошлого).
— Что дальше? — спросила она.
— Дальше — мы ищем других, — ответил Дэвид. — Не прыгунов. Союзников. Журналистов, которые напишут правду. Политиков, которые заставят Палачей ответить за тысячелетия убийств. Ученых, которые поймут природу дара и научат его контролировать.
— Это займет годы, — заметила Мерил.
— У нас есть время, — Дэвид посмотрел на браслет. — Теперь есть.
В ту ночь он спал спокойно. Впервые за четыре года. Ему снилась мать. Она сидела на кухне, пила чай и улыбалась. «Ты вырос», — сказала она. «Я старался», — ответил он во сне.
Проснулся от того, что Мерил трясла его за плечо.
— Дэвид. Проснись. Там… там кто-то есть.
Он вскочил. Квартира была пуста. Но в углу — на стуле — лежал конверт. Белый. Без марок.
Он взял его дрожащими руками. Внутри — фотография. На ней был пляж. Йап. Их шалаш. И надпись на обороте: «Ты выиграл битву. Но война не закончена. Мы наблюдаем. Мы ждем. Твоя девочка — красивая. Береги ее».
Дэвид сжег конверт в пепельнице. Мерил молча смотрела на огонь.
— Это не Роланд, — сказала она.
— Откуда ты знаешь?
— Почерк другой. Женский.
Они переглянулись. Мир снова треснул по швам, но теперь в этой трещине был не только ужас. В ней был и новый, пугающий, манящий свет.
Есть другие. Не прыгуны. Не Палачи. Кто-то третий, кто наблюдает за игрой со стороны.
Дэвид взял Мерил за руку.
— Ну что, — спросил он. — Прыгнем?
Она улыбнулась. Все той же улыбкой, от которой у него подкашивались колени.
— Всегда, — сказала она.
Он закрыл глаза, представил новую точку — ту, которую никогда не посещал. Маленький городок в Норвегии, где, по слухам, живет девушка, которая умеет двигать предметы взглядом. Не прыгун, но — другой. Возможно, союзник.
Хлопок.
Тишина.
И новый рассвет над новой землей.
Эпилог
Прошло пять лет.
Дэвид Райс больше не беглец. Он — легенда. В узких кругах. Среди тех, кто знает о трещинах в реальности. Он собрал команду — двенадцать человек. Трое прыгунов, четверо ученых, двое журналистов-расследователей, пилот, хакер и Мерил, которая стала их мозгом и сердцем.
Они назвали себя «Заплатки». Глупое имя. Детское. Но оно прижилось.
Их база находится в Антарктиде — в заброшенной исследовательской станции, которую Дэвид купил на деньги, заработанные честно (на этот раз — консультации для правительств, желающих понять природу телепортации). Внутри — тепло, уют, библиотека, серверная и маленькая кухня, где Мерил каждое утро жарит яичницу.
Палачи не исчезли, но отступили. Генеральный совет ООН после серии скандальных публикаций (спасибо их журналистам) признал деятельность организации вне закона. Роланд объявлен в розыск. Он скрывается где-то в Восточной Европе, но без поддержки и генераторов он уже не опасен.
Или они так думают.
Дэвид сидит на крыше станции, смотрит на бесконечное белое поле и вспоминает. Ледяную реку. Библиотеку. Первый прыжок. Лондон. Мерил с веснушками. Роланда с его электрошокером. Всю эту безумную, прекрасную, кровавую историю.
— Замерзнешь, — говорит Мерил, выходя на крышу с двумя кружками кофе.
— Не замерзну, — он берет кружку. — Я теперь умею согреваться.
Она садится рядом. Ее голова лежит у него на плече. Волосы пахнут морем — они вернулись с Йапа только вчера. Пора бы уже построить там дом, но Дэвид все откладывает. Боится, что если осесть на одном месте, то потеряет то, что делает его — им.
Но Мерил права. Надо оседать. Растить детей. Учить их прыгать — или не прыгать, если они унаследуют дар. Создавать новый мир, в котором талант не будет проклятием.
— Эй, — она толкает его локтем. — Ты где?
— В будущем, — отвечает он. — Хорошем. Страшном. Непонятном.
— Как всегда, — она целует его в щеку. — Пошли внутрь. Завтра у нас прыжок в Токио. Встреча с новым кандидатом. Говорят, девушка, которая может проходить сквозь стены.
Дэвид улыбается. Встает. Протягивает руку.
— Тогда погнали.
Они прыгают вместе. Рука в руке. Потому что Мерил так и не научилась телепортироваться — и не хотела. Но когда Дэвид берет ее с собой, мир складывается вокруг них газетой, и на долю секунды они видят его таким, каким он мог бы быть: цельным, без трещин, без шрамов.
А потом — хлопок. Антарктида исчезает. В лицо ударяет влажный, теплый воздух Токио.
Они приземляются на крыше небоскреба, залитого неоновым светом. Внизу — миллионы людей, которые никогда не узнают, что реальность держится на честном слове горстки беглецов.
— Ты счастлив? — спрашивает Мерил.
Дэвид смотрит на нее. На город. На свои руки, которые когда-то тряслись от страха, а теперь сжимаются в кулаки только от решимости.
— Нет, — говорит он честно. — Но я почти перестал бояться. А это уже много.
Она смеется. Он смеется. И они шагают вниз — в лифт, потому что прыгать внутри здания все еще опасно. Некоторые привычки не меняются. Как и некоторые люди.
А где-то в темном подвале Бухареста Роланд смотрит на монитор, где мигает одна-единственная точка. Точка, которую он не может поймать уже пять лет.
— Беги, — шепчет он в пустоту. — Беги, мальчик. Потому что однажды твои ноги устанут. И тогда я буду ждать.
Он выключает монитор. Зажигает свечу. И начинает писать новое письмо. На белой бумаге. Без обратного адреса.
Война не закончена. Она просто сделала паузу.
Но Дэвид Райс больше не играет по чужим правилам. Он создает свои. И это — главный прыжок, который ему предстоит совершить.
Прыжок веры в то, что даже сломанный мир стоит того, чтобы за него бороться.
Конец.
Примечание: В данной книге использованы мотивы и персонажи фильма «Телепорт» (2008), но сюжет, характер персонажей и финал являются оригинальной авторской интерпретацией. Возрастное ограничение 21+ связано с сценами насилия, психологического давления и взрослых отношений, не рекомендуемых для несовершеннолетних.
