Война закончилась, но шрамы остались. Гермиона Грэйнджер стояла на платформе Кингс-Кросс и смотрела, как дым от Хогвартс-Экспресса растворяется в осеннем воздухе. Ей было двадцать два. Рон ушёл три месяца назад — не в ссоре, а в тихой, болезненной усталости. «Мы слишком разные, Мия, — сказал он тогда, держа её за руку. — Ты хочешь весь мир, а я… просто хочу домой».
Она отпустила его. А потом отпустила и себя.
Министерство предложило ей должность в Отделе Магического Правопорядка, но Гермиона отказалась. Вместо этого она упаковала старый рюкзак, взяла несколько книг, палочку и ушла в путешествие. «Год на себя», — сказала она Гарри. Тот только кивнул и обнял крепче обычного.
Первой остановкой стала Франция.
Париж встретил её золотым светом и запахом свежих круассанов. Она сняла маленькую квартирку в районе Маре, где магические и магловские миры переплетались так тесно, что никто не обращал внимания на летающие свитки над головами.
В книжной лавке «Le Mot Enchanté» она познакомилась с Жаном-Люком Делакуром — дальним родственником Флёр. Высокий, темноволосый, с лёгкой сединой у висков и глазами цвета старого виски. Он был артефактором и коллекционером редких заклинаний. Когда Гермиона потянулась за книгой «Les Runes Oubliées», их руки встретились.
— Вы читаете по-старофранцузски? — спросил он с мягким акцентом.
— Стараюсь, — ответила она, и улыбка, которую она давно не чувствовала, тронула губы.
Они провели вместе две недели. Жан-Люк водил её по тайным магическим садам Версаля, где розы шептали пророчества, и по подземным библиотекам, где книги сами переворачивали страницы. По ночам они лежали на старом железном балконе его квартиры, укрытые одним пледом, и он целовал её медленно, словно изучал новую руну.
Его прикосновения были уверенными и терпеливыми. Гермиона впервые после войны позволила себе расслабиться. Когда он раздевал её в полумраке спальни, освещённой только парящими люмосами, она дрожала не от холода. Его губы скользили по шраму на её руке, оставленному Беллатрисой, и он шептал: «Tu es belle dans tes cicatrices» — «Ты прекрасна в своих шрамах».
Она не влюбилась. Но впервые почувствовала, что может быть желанной просто как женщина, а не как «самая умная ведьма поколения».
Когда пришло время уезжать, Жан-Люк подарил ей серебряный браслет с руной защиты и поцеловал на прощание.
— Если Париж позовёт тебя обратно — я буду здесь.
Италия встретила её жарой и страстью.
В Риме Гермиона изучала древнюю магию этрусков. В маленькой траттории неподалёку от Форума она столкнулась с Марко Росси — аврором, который работал под прикрытием против подпольной сети торговцев артефактами. Высокий, загорелый, с тёмными кудрями и шрамом через бровь. Он был полной противоположностью Жану-Люку: импульсивный, громкий, с заразительным смехом.
Их первая ночь была случайностью. Они преследовали одного и того же подозрительного типа, закончили в переулке с палочками наголо, а потом — в его крошечной квартирке на четвёртом этаже без лифта. Марко целовал жадно, будто боялся, что она исчезнет. Он поднимал её на руки, прижимал к стене, шептал на итальянском грязные, сладкие слова, от которых у Гермионы горели щёки и тело.
С ним всё было ярко и быстро. Они занимались любовью на балконе под римскими звёздами, в заброшенных руинах при свете луны, даже однажды в магическом поезде, мчащемся к Венеции. Марко учил её жить мгновением. Гермиона, в свою очередь, помогла ему раскрыть сеть контрабандистов.
Когда дело было закрыто, он предложил остаться.
— Я не могу, — ответила она, проводя пальцами по его груди. — Я ещё не нашла себя.
Он улыбнулся грустно и поцеловал её в лоб.
— Тогда найди. А потом возвращайся. Рим будет ждать.
Греция стала местом, где сердце начало трещать.
На маленьком островке в Эгейском море, где магическая община жила почти как в древности, она встретила Теодора Нотта. Да, того самого. После войны он исчез из Британии, купил старый дом на утёсе и занялся исследованием древних защитных чар. Когда Гермиона увидела его на рынке, покупающим оливки, она чуть не вытащила палочку.
Но он изменился. Глаза больше не были холодными. В них жила усталость и что-то новое — спокойствие.
Они спорили три дня подряд. О войне, о выборе, о крови. На четвёртый день Теодор нашёл её на пляже ночью. Она сидела у костра и плакала — впервые за всё путешествие по-настоящему.
Он сел рядом, не касаясь.
— Я ненавидел себя, Грэйнджер. Каждый день. А потом понял, что ненависть ничего не меняет. Только поступки.
Они говорили до рассвета. А потом он поцеловал её — осторожно, вопросительно. Гермиона ответила.
С Теодором всё было иначе. Медленно. Глубоко. Он изучал её тело как древний свиток: каждую родинку, каждый шрам, каждую чувствительную точку. Они занимались любовью в его доме на утёсе, где окна выходили на море, и волны вторили их ритму. Он шептал её имя так, словно оно было заклинанием. Гермиона кричала в подушку, когда удовольствие становилось почти невыносимым.
Однажды ночью, лёжа в его объятиях, она спросила:
— Почему я?
— Потому что ты всегда была той, кто заставлял меня сомневаться в том, во что меня учили верить, — ответил он тихо. — А теперь ты заставляешь верить в лучшее.
Она провела на острове почти два месяца. Они плавали голыми в тёплом море, читали древние тексты, спорили и мирились в постели. Теодор не просил остаться навсегда. Он понимал, что ей нужно время.
Вернувшись в Лондон через десять месяцев, Гермиона была другой. Спокойнее. Сильнее. Полнее.
Гарри и Рон ждали её на платформе. Рон смотрел на неё с лёгкой грустью, но без ревности. Он уже был помолвлен с Лавандой — неожиданно, но искренне.
— Ну как, покорила мир? — спросил Гарри с улыбкой.
— Не весь, — ответила она. — Но нашла себя.
Через неделю она получила три совы.
От Жана-Люка — приглашение на зимний бал в Париже.
От Марко — короткое письмо: «Рим скучает по самой умной ведьме».
От Теодора — маленькая коробочка с морской ракушкой, внутри которой шептало заклинание: «Когда будешь готова — возвращайся».
Гермиона улыбнулась, поставила ракушку на полку и взяла перо.
Она ещё не знала, с кем продолжит путь. Может, ни с кем. А может, со всеми по очереди — ведь сердце ведьмы большое, а жизнь слишком коротка, чтобы выбирать только одну дорогу.
Но одно она знала точно: теперь она не боялась любить. И быть любимой.
Продолжение следует…
