Название: Голоса в системе
Персонажи: Саманта (инженер-механик) и Йозеф (пилот-штурман).
Локация: Заблокированный отсек B-7, грузовая ферма и техническая шахта.
Воздух пах озоном и горелым пластиком.
Саманта приоткрыла один глаз и тут же пожалела об этом. Аварийное освещение не горело — оно умирало. Тонкие красные полосы вдоль пола пульсировали с частотой больного сердца, выхватывая из тьмы куски искореженной обшивки и чью-то перевёрнутую консоль.
— Йозеф? — её голос сорвался на хрип.
Сначала тишина. Потом справа, в двух метрах, кто-то зашуршал разбитым пластиком.
— Здесь я, — раздался приглушённый, но живой голос. — Руку сломал, кажется. Или ногу. Или всё сразу. Трудно понять в полной темноте.
— Не в полной, — поправила Сэм, садясь и чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Кровь из рассечённой брови засохла, склеив ресницы.
Йозеф выбрался из-под обломка вентиляционной решётки. Даже в багровом сумраке было видно, как неестественно вывернута его правая рука, но он держался спокойно — та стеклянная, профессиональная черта пилотов, которых учили не паниковать даже при входе в атмосферу на брюхе.
— Отсек герметизирован? — спросил он деловито.
Сэм перевела взгляд на датчик на стене. Красный индикатор полз вниз.
— Давление падает. Медленно. Есть небольшая утечка, но хуже другое. — Она ткнула пальцем в соседний показатель. — Кислород. У нас около четырёх часов, если не будем прыгать и кричать.
— Отлично. — Йозеф привалился спиной к холодной стене и вдруг усмехнулся. — Я всегда хотел умереть в обнимку с тобой.
— Заткнись, — беззлобно ответила Сэм, пытаясь активировать наручный комм-браслет. Тот зашипел, выдал порцию помех и погас. — Связи нет. Глушилки или просто отрубило ретранслятор. «Кассиопея» сейчас где-то над нами, дрейфует. Если капитан жив, он…
Она не договорила.
Если капитан жив.
Если вообще хоть кто-то жив. Взрыв в машинном отделении был не учебным. Сэм помнила лицо Уоллеса за миг до того, как переборка превратилась в фарш. Она помнила это.
— Саманта. — Йозеф сказал это таким тоном, что она вздрогнула. — Посмотри мне в глаза.
Она посмотрела. Красный свет делал их обоих похожими на мертвецов, но зрачки пилота были нормальными. Одинаковыми. Человеческими.
— Мы должны доверять друг другу, — сказал он тихо. — Ты знаешь про мимиков столько же, сколько и я. Они копируют память, голос, походку. Но есть одна вещь, которую они пока не научились подделывать.
— Какую?
— Страх. Настоящий, животный страх за собственную шкуру. Они играют чужие страхи, но сами не боятся. Им нечего терять.
— Убедил, — выдохнула Сэм. — Тогда давай выбираться, пока нас обоих не скопировали и не размножили, как дерьмовые вирусы.
Она поднялась, нашла в кармане универсальный инструмент — маленький мультитул с лазерным резаком — и направилась к заклинившей двере шлюза.
Клаустрофобия пришла не сразу. Сначала была работа: Сэм снимала панель за панелью, перемыкая цепи, чтобы подать питание на сервоприводы. Йозеф, стиснув зубы от боли во всём теле, сканировал окружающее пространство, водя лучом аварийного фонарика по потолку и полу.
— Слушай, — сказал он внезапно. — Там, на орбите Юпитера, до того как нас завербовали… у тебя была семья?
— Не отвлекай.
— Я серьёзно. Мы можем не выйти. Я хочу знать, с кем умираю.
Сэм замерла, не убирая пальцы с оголённых проводов.
— Был отец. — Её голос дрогнул. — Алкоголик. Он не хотел, чтобы я летала. Говорил, «дочери космос не матка, не выносит». Я всё равно ушла. Последний раз мы разговаривали по видео. Я сказала, что он слабак. А через месяц он умер. Инсульт.
— Мне жаль.
— Не надо. — Она дёрнула провод, и дверь противно взвизгнула, приоткрывшись на ширину ладони. — Ты спросил — я ответила. Теперь ты.
Йозеф помолчал. Фонарик в его руке дёрнулся и осветил угол потолка, где что-то блеснуло мокрой плотью. Или просто конденсат. Или…
— У меня был брат, — сказал он, не отрывая взгляда от блестящего пятна. — Младший. Томаш. На станции «Галилео» в 2049-м был всплеск. Не мимик, нет — какая-то бактериальная дрянь. Лазарет переполнили, антибиотики не брали. Я делал ему уколы каждые четыре часа десять дней подряд. А на одиннадцатый он просто… перестал дышать. Врач сказал, организм сдался.
Пятно на потолке не двигалось. Просто отражало свет.
— Ты не виноват, — сказала Сэм автоматически.
— Знаю. — Йозеф вдруг шагнул к двери и помог ей, одной здоровой рукой, расширить щель. — Но иногда по ночам я слышу, как он кашляет. В вентиляции. Или за переборкой. Галлюцинации, да. А если нет?
Дверь поддалась. Они протиснулись в техническую шахту — узкий, как артерия, коридор, забитый кабелями и паропроводами. Здесь красный свет сменялся тускло-жёлтым: пилотские лампы на резервном аккумуляторе.
— Дальше по шахте — переход в медотсек, — прошептала Сэм, сверившись с ментальной картой корабля. — Оттуда можно на командный мостик.
— А если мостик заражён?
— Тогда будем думать на ходу.
Они пошли. Шаг, второй, третий. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как кровь шумит в ушах. Где-то впереди, метрах в двадцати, с металлическим дзинь упала гайка.
— Ты уронил? — спросил Йозеф.
— Нет.
Они остановились одновременно. Пот покрывал лицо Сэм холодной коркой. Она вдруг осознала, что смотрит не вперёд, а… на затылок Йозефа. И думает: А точно ли он тот, за кого себя выдаёт? Он слишком спокоен. Слишком правильно говорит про страх. Слишком…
— Ты сейчас думаешь о том, что я могу быть мимиком, — сказал Йозеф, не оборачиваясь. — У тебя дыхание изменилось.
— А если ты читаешь мои мысли?
— Тогда это был бы самый тупой мимик в галактике. — Он повернулся. Его лицо было серым, с провалившимися щеками, но глаза — живые. Напряжённые. Человеческие. — Слушай. У меня есть идея.
— Какая?
— Давай договоримся. Каждые десять минут я буду называть слово, которое ты знаешь, а мимик — нет. Начали. «Апельсин».
— Что?
— Я был на Титане в 2054-м. Мы грузили контейнеры с гидропоникой. Один контейнер маркировали оранжевой полосой — там внутри были апельсины. Настоящие, земные. Я украл один, разрезал его в шлюзе пополам, и мы с тобой съели, помнишь? Сок тек по скафандрам. А потом ты сказала: «На Земле они слаще». Ни один мимик не полезет в такое воспоминание. Оно слишком мелкое, слишком… личное.
Сэм молчала три удара пульса. Потом почти беззвучно рассмеялась — нервно, дрожаще.
— Помню. У тебя сок попал на визор, и ты два часа скрёб его, как идиот.
— Вот. — Йозеф кивнул. — Теперь твоя очередь.
Она шагнула ближе, почти касаясь его плечом, и зашептала так, чтобы даже стены не услышали:
— В кадетской школе. Ты боялся центрифуги. Не самого вращения — того, что тебя вырвет перед инструктором. И каждый раз перед тренировкой ты пил имбирь с мёдом, чтобы успокоить желудок. Об этом не знал никто, кроме меня.
Он выдохнул — долго, со свистом.
— Ладно. Верю. Идём дальше.
Они двинулись вперёд, но теперь между ними что-то изменилось. Словно короткое замыкание в электрической цепи, после которого ток бежит уже по новым проводам — горячее, рискованнее, но надёжнее.
Когда они добрались до развилки, где шахта раздваивалась на медотсек и грузовую палубу, Сэм вдруг остановилась.
— Йозеф. А что, если… мы оба настоящие? И мимика здесь нет вообще? Что, если корабль просто сломался?
— Я бы на это не рассчитывал, — сказал он, но в его голосе проскользнула — впервые — настоящая надежда.
И тогда они услышали шаги.
Тяжёлые, медленные, с металлическим отзвуком. Кто-то шёл по верхнему ярусу, прямо над их головами. Кто-то крупный. И что-то тащил за собой — мягкое, влажное, шлёпающее по полу.
Сэм и Йозеф замерли. Взгляды встретились: оба поняли без слов.
Оно здесь.
Мимик не копировал — он охотился. И сейчас отделяла их от него только дюймовая плита гофрированной стали.
Йозеф поднёс палец к губам и указал в левый проход — в медотсек. Сэм отрицательно качнула головой и показала на правый — на грузовую палубу, где, если повезёт, лежали герметичные контейнеры и старые скафандры.
Шаги над головой остановились. Повисла тишина такая плотная, что, казалось, её можно было резать лазером.
А потом переборка рядом с ними вздулась и заскребла изнутри, словно гигантский кот царапал когтями железо.
— Бежим, — беззвучно прошептал Йозеф одними губами.
И они побежали.
В темноту. В узкий, пропахший горелой изоляцией лаз. Навстречу неизвестности.
Но теперь — вместе.
За их спинами лязгнул люк, и свет аварийной лампы погас окончательно.
В полной тьме остались только их сбивчивое дыхание, хлюпающие шаги преследователя и одно слово, брошенное Йозефом на бегу:
— «Апельсин».
— «Имбирь», — ответила Сэм.
И они нырнули в спасительный грохот вентиляционной шахты.
Конец.
