Фанфик по мотивам романа Рэя Брэдбери «Вино из одуванчиков»

Книга: «Одуванчиковое лето на Грин-таун»

Фанфик по мотивам романа Рэя Брэдбери «Вино из одуванчиков»

Вступление

Лето не уходит навсегда. Оно прячется в трещинах тротуаров, в пыли чердаков, в забытых банках с надписью «Вино из одуванчиков — 1928». Спустя тридцать лет после того лета, когда Дуглас Спольдинг понял, что он жив, а его брат Том — что умеет запоминать, — в Грин-таун возвращается нить. Не человек. Нить. Та самая, что связывает бабушкины часы со звёздами, а детство — с первой морщиной.

Этой книгой я хочу сказать: взрослость не убивает лето. Оно просто становится глубже, как колодец, куда когда-то упала монетка на желание. Мы, взрослые, умеем варить вино из одуванчиков только в том случае, если не разучились собирать цветы, падая в траву лицом вверх. Этот фанфик — о том, как Дуглас, у которого уже седеют виски, снова встречает себя двенадцатилетнего. И о том, что волшебная машина счастья, которую они с Томом когда-то изобрели, работает до сих пор.

---

Глава 1. Трава по пояс

Дуглас Спольдинг проснулся от запаха скошенной травы. Ему пятьдесят два, он живёт в Чикаго, преподаёт историю в колледже, и в его жизни давно нет места бегу босиком по росе. Но сегодня утром июньский воздух прорвался сквозь кондиционер и укусил его за переносицу — так же, как тогда, в далёком 1928-м.

— Том, — позвал он пустоту. Жена давно ушла, сын учится в Бостоне. Во рту привкус остывшего кофе и внезапной, как удар, тоски.

На подоконнике лежало письмо. Конверт пах зеленью. Почерк старика, который знает тайну.

«Дуглас, — писал мистер Джонас, хозяин «Машины счастья» из парка развлечений, который, по слухам, умер ещё в пятидесятых. — Приезжай. Я снова собрал её. Та, первая. Только она ждёт тебя, а не десятицентовик. Твоя бабушка велела передать, что одуванчики в этом году — самые высокие с того самого лета».

Дуглас не поверил. Бабушка умерла в сорок третьем. Но рука уже набирала номер Тома. Том Спольдинг, шестьдесят один год, владелец антикварного магазина в Спрингфилде, ответил после первого гудка.

— Я тоже получил, — сказал он. — И я еду.

— Нам обоим под семьдесят, — усмехнулся Дуглас. — Мы сломаем спины о сиденья.

— Мы всё ещё умеем бегать? — спросил Том.

— Мы никогда не умели, — ответил Дуглас. — Мы просто делали вид.

На стареньком «форде» они пересекли пол-Иллинойса. За окном мелькали города, которых раньше не было, и исчезали поля, которые помнили их босые следы. Грин-таун встретил их тишиной. Кинотеатр «Электрик» превратился в склад мебели. Дом бабушки стоял, покосившись, но живой — из трубы шёл дым.

Мистер Джонас оказался не призраком. Он сидел на крыльце, старый как мир, и чинил утюг.

— Я не умер, — сказал он. — Просто притворялся, чтобы меня оставили в покое. А «Машина счастья»… она сломалась в тот день, когда вы уехали. Я чинил её сорок лет.

— Зачем? — спросил Том.

— Затем, что счастье не перестаёт быть счастьем, когда ты вырастаешь. Оно меняет кожу, как змея. Вы думали, что лето кончается. А оно просто зарылось в землю и ждало.

Они пошли в парк. Карусель не работала, но пахло тем же маслом. И посреди пыльной площадки стояла она — деревянная будка с раструбом, медным циферблатом и надписью «Счастье за 10 центов. Гарантия на одно воспоминание».

Джонас протянул Дугласу старый пятицентовик.

— В этот раз — бесплатно. Но заплатишь дороже. Тем, что вспомнишь не только хорошее.

Дуглас опустил монету. Машина загудела, застонала, выдохнула облако одуванчикового пуха. И мир исчез.

Он снова стоял на траве, по пояс в зелени. Ему двенадцать. Коленка разбита. В руке — блокнот, где он записывал всё, что умирает: «Паутина — живёт три дня. Мороженое — пять минут. Лето — до сентября». Рядом стоял Том, тоже двенадцатилетний, хотя в реальности он был на два года младше. Время смешалось.

— Ты пришёл, — сказал маленький Том. — А мы тут вино варим без тебя.

— Где бабушка? — спросил взрослый Дуглас в детском теле.

— В кухне. Она сказала, что ты забыл рецепт. И что если человек не умеет собирать одуванчики, его душа становится чёрно-белой, как газета.

Дуглас заплакал. Слёзы падали в траву, и там, где они падали, вырастали цветы. Он понял, что машина не вернула ему прошлое — она показала, что прошлое никогда не уходило. Оно просто ждало, когда он перестанет быть слишком взрослым, чтобы нагнуться.

Они варили вино вместе с бабушкой. Она была жива, пахла мятой и говорила те же слова: «Кладёшь цветы в воду, ждёшь, пока солнце выпьет горечь. Добавляешь себя — того, кто ты есть. И настаиваешь до тех пор, пока не вспомнишь, что ты — не только счета и морщины, но и тот мальчик, который верил, что трава умеет смеяться».

Когда машина выключилась, Дуглас сидел на земле. На его ладонях лежала банка мутного золотого напитка. На этикетке его почерком было выведено: «Вино из одуванчиков. Взрослый розлив. Открывать только когда совсем забудешь, как пахнет утро».

Том, вышедший из машины следом, держал свою банку. На ней было написано: «Для тех случаев, когда хочется убежать. Не убегай».

Мистер Джонас улыбнулся беззубым ртом.

— Ну что, — сказал он. — Вы готовы к остальным летним дням? Их у нас семь. Как и глав. Вы будете приходить каждый день, и машина будет показывать вам по одному забытому уроку. А потом вы уедете. Но уже другими.

И они остались. В доме, где пахло бабушкой, а по ночам гудел поезд, которого никто, кроме них, не слышал.

---

Глава 2. День, когда остановились часы

На второй день Дуглас проснулся не в своей постели, а на веранде. Часы показывали половину седьмого, но стрелки дёргались, будто пытались убежать от циферблата. Бабушка, появившаяся на пороге с чашкой чая, сказала: «Сегодня ты встретишь того, кто научил время ждать».

Машина счастья стояла на том же месте, но теперь она была чёрной — без блеска. Джонас объяснил: «Второй день — день потерь. Ты думал, что лето — это только лёгкость. Но без тяжести не бывает полёта».

Дуглас вошёл внутрь. Вместо травы он оказался в комнате, где умирал его отец. Ему тогда было десять. Он помнил запах лекарств, приглушённый свет и руку, которая сжимала его ладонь так крепко, что побелели костяшки.

Отец открыл глаза. Он был молодым — таким, каким Дуглас его почти не помнил.

— Не бойся, — сказал отец. — Я не призрак. Я — то, что ты забыл спросить.

— О чём? — голос Дугласа дрожал.

— Ты всю жизнь думал, что лето кончается, потому что ты недостаточно быстро бежал. Но время останавливается не из-за скорости. А из-за того, что ты решаешь остановиться.

Отец показал на настенные часы. Они не тикали. Стрелки замерли на без пятнадцати шесть.

— В тот день, когда я умер, — сказал отец, — ты выбежал в сад и начал собирать одуванчики. Ты сказал маме: «Я сделаю вино, чтобы папа пил его всегда». Ты не плакал. Ты работал. И в этом было твоё спасение. Но и проклятье: ты решил, что слёзы — это слабость. И больше никогда не плакал при людях. Даже когда хоронил свою собаку, даже когда разводился.

— А надо было? — спросил Дуглас.

— Надо было остановить часы. Не снаружи — внутри. Позволить себе быть не машиной, а садом. Сады плачут дождём. И это не стыдно.

Дуглас заплакал. И в тот миг стрелки на часах сдвинулись. Они пошли назад. Отец улыбнулся и стал моложе, потом превратился в мальчика, потом в младенца, потом в свет. Дуглас остался один в комнате, но стены исчезли, и он стоял посреди одуванчикового поля. В руке у него был не банка, а стеклянный шар, внутри которого кружились золотые искры — каждая как один невыплаканный день.

Выйдя из машины, он увидел Тома, который держал свой шар. В шаре Тома шёл снег.

— У тебя лето, — сказал Том. — А у меня зима. Это справедливо.

— Что ты там видел? — спросил Дуглас.

— Свой первый школьный день, когда я не взял с собой обед и один мальчик поделился со мной сэндвичем. Я забыл его имя. Машина напомнила: Генри. Генри умер на войне. А я никогда не благодарил его за тот сэндвич.

Они помолчали. Вечером, сидя на крыльце, они открыли банки с прошлого дня и выпили по глотку.

— Горьковато, — сказал Том.

— Это от слёз, — ответил Дуглас. — В рецепте бабушки так и было: «Добавляешь себя». Оказывается, я слишком долго экономил горечь.

---

Глава 3. Трава, которая помнит твои шаги

Третий день машина подарила им безмолвие. Не тишину — именно безмолвие, когда слышно, как трава растёт. Дуглас очутился в поле, где каждый его след оставлял золотой отпечаток. Издалека бежал мальчик — он узнал себя в шесть лет.

— Ты потерял свою лопатку, — сказал малыш. — Синюю. Ты закопал её под большим дубом, потому что хотел вырастить дерево из железа. А потом забыл где.

— И что?

— А то, что ты до сих пор ищешь ту лопатку. В каждой работе, в каждом проекте. Ты хочешь вырастить что-то вечное. Но железо не прорастает. Только семена.

Малыш протянул руку, и из земли вырос одуванчик. Он раскрылся, и вместо пуха вылетели слова: «Ты можешь не быть полезным. Ты можешь просто быть».

Дуглас проснулся на траве. Рядом лежал Том, который тоже спал и улыбался во сне. Рядом с ними — две синие лопатки, заржавевшие, но настоящие.

Джонас, сидя в кресле-качалке, сказал:

— Это земля вернула. Вы её помнили — и она вас.

---

Глава 4. Машина, которая дарит дождь

Четвёртый день: дождь. В Грин-тауне не было осадков два месяца, но машина счастья выпустила тучу прямо над парком. Дуглас и Том стояли под ливнем, и вода не мочила одежду, а проходила сквозь, омывая рёбра. Том засмеялся — впервые за много лет по-настоящему.

— Я вспомнил, — крикнул он сквозь грохот, — как мы бегали под этим дождём! И мама кричала из окна: «Простудитесь!» А мы сбрасывали рубашки.

— И я тогда поскользнулся, — добавил Дуглас, — и разбил колено, а ты сказал: «Это теперь навсегда шрам». И я гордился.

Внутри машины они увидели дождь, который шёл только над одним домом — над домом их детства. А из труб выходил пар, и в паре плыли фигуры: бабушка с вязанием, дедушка, которого они не застали, и даже собака, умершая в пятьдесят пятом. Все они пили чай и смотрели на мальчиков. Никто не говорил. Потому что под дождём слова не нужны.

Когда дождь кончился, на асфальте остались лужи, и в каждой отражалось чьё-то лицо. Дуглас нагнулся и увидел себя стариком, потом младенцем, потом просто улыбку.

— Пора, — сказал Джонас. — Завтра последний день машины. Она сломается навсегда. Вы готовы?

— Нет, — сказал Том. — Но это и есть ответ.

---

Глава 5. Рецепт, который нельзя записать

Пятый день бабушка вышла к ним с блокнотом. Она сказала, что сегодня они не пойдут к машине — будут варить вино вручную. Том принёс корзины, Дуглас насыпал сахар. Бабушка показала, как отделять лепестки от горечи, как ждать, пока солнце выпьет лишнюю влагу.

— Вы думали, — сказала она, — что вино — это цветы и сахар. Нет. Это вы. Одуванчики просто соглашаются подыграть.

Они работали до темноты. Когда забродила первая капля, Том заплакал — беззвучно. Дуглас обнял его. Бабушка ушла в дом и вернулась с фотографией, где они оба сидят на заборе, а снизу подпись: «Лето, которое никто не отнимет».

— Взрослые не верят в волшебство, — сказала бабушка. — Но вы-то знаете: волшебство — это когда ты варишь вино, а потом через двадцать лет открываешь банку и чувствуешь запах травы, по которой уже давно ходит чужая жизнь. И ты благословляешь эту чужую жизнь. Потому что трава ничья и всех.

---

Глава 6. Тот, кто ушёл в июле

Шестой день машина показала им Чарли Вудмана. Того самого мальчика, который подарил Тому сэндвич. Он стоял молодой, в форме, и сказал:

— Я не герой. Я просто хотел, чтобы ты не был голодным. А вы оба — вы сделали из этого целую легенду.

— Ты мог жить, — сказал Том.

— Нет. Каждый умирает в своё время. Но вы помните вкус того сэндвича? Это был арахис с джемом. И я его ненавидел. Но он был единственным, что у меня было. И я отдал его не из доброты — из гордости. Хотел показать, что я не боюсь остаться голодным. Глупость.

— Нет, — покачал головой Дуглас. — Это и есть дружба. Делать глупости, которые потом вспоминаются как самое важное.

Чарли рассмеялся и стал прозрачным. На прощание он сказал: «Передайте мистеру Джонасу, что карусель он чинил зря. Детям нравилось, когда она скрипит».

---

Глава 7. Июнь, который никогда не кончится

Последний день. Машина стояла открытая, пустая внутри. Джонас сказал, что она сломается, как только они сойдут с крыльца.

— Но вы уже не те, кто приехал. Вы вспомнили главное: лето не во времени. Лето — в умении смотреть на вечернее небо и знать, что завтра снова взойдёт солнце, и снова нальются соком одуванчики.

Дуглас и Том не захотели больше заходить в машину. Вместо этого они пошли на кладбище, где была могила бабушки. На плите написан год её настоящей смерти — 1943. Но свежие одуванчики лежали сверху.

— Это она сама, — сказал Том. — Или не важно кто.

Они сели рядом. Дуглас достал банку с надписью «Вино из одуванчиков. Взрослый розлив» и отпил глоток. Вино оказалось сладким, как первый поцелуй, и горьким, как прощание.

— Знаешь, — сказал Том. — Я боюсь возвращаться в Чикаго. Там нет ни этой травы, ни Джонаса.

— А мы и не вернёмся, — вдруг сказал Дуглас. — Я позвоню в колледж и скажу, что уволился. Я куплю этот дом. Буду каждое утро пить кофе на веранде и ждать, когда трава позовёт меня гулять.

— Ты спятил.

— Да. Именно так я себя и чувствую. Живым.

На закате они обняли мистера Джонаса. Тот заплакал впервые за сорок лет.

— Вы сделали меня счастливым, — сказал он. — Я думал, что чинил машину для вас. А оказалось, для себя. Чтобы снова увидеть, как мальчишки становятся мужчинами и всё равно остаются мальчишками.

Машина треснула, выпустила облако пуха и рассыпалась в песок.

---

Эпилог

Прошёл год. В Грин-тауне, на доме Спольдингов, появилась новая табличка: «Одуванчиковая мастерская. Вход свободный для всех, кто помнит, как пахнет утро». Дуглас и Том живут вместе. Старший брат пишет книгу воспоминаний, младший чинит старые игрушки и раздаёт их местным детям.

Однажды в дверь постучала девочка лет десяти. Она держала в руках засохший одуванчик.

— Вы умеете делать вино? — спросила она. — Моя бабушка сказала, что только вы. Другие забыли рецепт.

Дуглас нагнулся к ней, посмотрел в глаза, такие же жадные до жизни, какими были его собственные шестьдесят лет назад.

— Заходи, — сказал он. — Мы научим. Но придётся потрудиться. Сначала нужно пробежать босиком по росе, потом забраться на чердак и найти старый блокнот. А потом… потом ты поймёшь, что лето никогда не кончается. Оно просто дожидается, пока ты вырастешь настолько, чтобы не стесняться своей радости.

Девочка вошла. Том уже тащил корзину.

Этой ночью Дуглас стоял у окна. Звёзды были те же, что и в детстве, только светили ярче. Он открыл последнюю банку — ту, что дала машина в первый день — и выпил до дна. Вкус был такой: сначала трава, потом слёзы, потом смех, потом тишина. А потом ничего. Просто лето. Вечное, как сердцебиение, и короткое, как один выдох одуванчика.

Он услышал голос бабушки: «Не бойся умирать, Дуглас. Бойся не успеть собрать одуванчики».

Он улыбнулся и лёг спать. Завтра предстояло варить вино для девочки. И это было важнее всех лекций, всех книг, всех поездов, которые уходят, не прощаясь.

За окном росла трава. Она не спрашивала, кто по ней пройдёт. Она просто ждала.

---

Конец.