«Пугало. Эпилог: Тридцать лет спустя — последнее дело»
2019 год. Исправительное учреждение Хвасон.
Дождь лил уже третью неделю. Казалось, даже природа помнит август 1988-го.
Кабинет для длительных свиданий пахнет хлоркой и безнадежностью. Охранник снимает наручники с сухих запястий Ли Ён-у и отходит к двери. Тот, кого когда-то называли Пугалом, выглядит стариком. Седина, сгорбленная спина, глаза, которые больше не пытаются играть в доброту.
Напротив него садится Чон Тхэ-джу. Ему за пятьдесят, но он всё ещё похож на натянутую струну. Только виски полностью белы.
— Ты пришёл, — голос Ён-у скрипит, как несмазанная петля. — Хотя сроки давности по всем моим эпизодам истекли пять лет назад. Я свободный человек в бетонной коробке. Зачем, Тхэ-джу?
— Ты сказал в прошлый раз: «Жертв было больше». — Тхэ-джу не берется за стакан с водой. — Я ждал, когда ты созреешь для разговора.
Ён-у улыбается. У него не хватает двух передних зубов — в тюрьме били по лицу.
— Ах, тот список… Знаешь, в чём ирония? В 1988-м я работал в городском управлении. У меня был доступ к планам канализации и старым колодцам. Но я никогда не действовал один. Кто-то помогал мне заметать следы. Кто-то, кто тоже ненавидел их. Этих… бойких, громких девочек, что смеялись над такими, как мы.
Тхэ-джу замирает. Внутри — холод, не связанный с погодой.
— Назови имя.
— А оно тебе и так известно. Ты сидел с ним за одной партой. Ты пил с ним соджу, когда мы с тобой ещё не встретились. — Ён-у наклоняется ближе, и охранник делает шаг вперёд, но Тхэ-джу поднимает ладонь. — Тот тихий парень, который всегда носил с собой фотоаппарат. Который собирал газетные вырезки о пропавших девушках ещё до того, как это стало мейнстримом. Который…
— Замолчи. — Голос Тхэ-джу срывается. — Хан Джи-су умер в 2002-м.
— А тела остались там, куда мог заходить только местный житель. Только один из вас, кто знал каждый заброшенный колодец в округе. И прежде чем ты спросишь — да, у меня есть доказательства. Плёнка. Я сохранил несколько снимков. На них видно, как он несёт мешок. Не я. Он.
Флешбэк. 1988 год. Окраина Хвасона.
Темнота. Только фонарик в дрожащей руке молодого Тхэ-джу.
Он идёт по следу Пугала — тогда ещё только начиная подозревать правду. Впереди — силуэт. Высокий, сутулый. Но Ён-у сегодня в другом месте, Тхэ-джу проверял.
Силуэт останавливается у старой силосной башни, заброшенной с семидесятых. Тот, кто там стоит, поворачивается. Луна выхватывает очки в тонкой оправе. Растерянное, бледное лицо.
— Хан Джи-су? — шепчет Тхэ-джу. — Что ты здесь делаешь?
Тот не отвечает. Просто поднимает палец к губам и исчезает в высокой траве. А на утро Тхэ-джу найдёт возле башни окровавленную заколку. Ту самую, с фотографии девушки, которую искали два месяца.
Но тогда он не придал этому значения. Спрятал улику в конверт. А потом… потом забыл. Или заставил себя забыть?
Наше время. Тюрьма.
— Врёшь. — Тхэ-джу сжимает край стола так, что костяшки белеют. — Джи-су был журналистом. Он помогал мне.
— Он помогал себе, — шипит Ён-у. — Вывозить трупы на свалку или сбрасывать их в реку — глупо. Их находят. А прятать в коллекторах под старым кварталом… кто туда полезет? Только городской чиновник. Я был чиновником. А Джи-су был моими глазами. Он выбирал тех, кто ему не нравился. Я просто… исполнял.
— Зачем тебе теперь это вспоминать?
— Потому что у меня рак, Тхэ-джу. Три месяца. Я хочу, чтобы меня запомнили не как маньяка, а как того, кто помог закрыть все дела. Включая дело Джи-су. — Ён-у кашляет, и на губах выступает кровь. — Плёнка в банковской ячейке на имя твоей матери. Забери. И сделай так, чтобы семьи узнали правду. Даже если правда… сгнила.
Тем же вечером. Сеул. Офис Чха Си-ёна.
Интерьер — стекло, хром, тишина. Си-ён, которому сейчас под шестьдесят, выглядит на сорок пять. Дорогой костюм, идеальная осанка. Он уже не прокурор, он — фигура, которая управляет теми, кто управляет страной.
Тхэ-джу входит без стука. Кладёт на стол конверт.
— Что это? — Си-ён не поднимает глаз.
— Моё последнее дело.
— Ты вышел на пенсию пять лет назад.
— А теперь я открыл частное сыскное бюро. Вчера. — Тхэ-джу садится в кресло напротив. — Это плёнка. На ней — Хан Джи-су, наш одноклассник. Он был сообщником Пугала. Помогал прятать тела.
Си-ён медленно поднимает взгляд. В его глазах — скупая, тщательно скрываемая буря.
— Джи-су мёртв.
— А его семья всё ещё владеет землёй на месте старых силосных башен. Если мы проведём раскопки — найдём останки как минимум четырёх девочек, которых нет в официальных списках Ён-у.
— И ты хочешь это обнародовать? — Си-ён откидывается в кресле. — Через два месяца выборы главы Центральной прокуратуры. Меня прочат на это место. Ты понимаешь, что будет, если всплывёт имя Хана? Бывшего сотрудника «Хангук Ильбо»? Друга детства действующего председателя юридического комитета?
— То есть — тебя?
— То есть — меня, — Си-ён не отводит взгляд. — Меня похоронят заживо. Скажут: «Чха Си-ён покрывал убийц». Я не покрывал. Я не знал.
— Теперь знаешь.
Долгое молчание. За окном гаснет день, и неоновая подсветка зданий делает лица обоих мёртвенно-синими.
— Дай мне неделю, — наконец говорит Си-ён.
— У Ён-у рак. Ему осталось три месяца. Если ты ждёшь, чтобы он умер и плёнка потеряла смысл… — Тхэ-джу встаёт. — Не надо. Я знал тебя тридцать лет. Ты лучше этого.
— Я лучше? — Си-ён внезапно смеётся. Горько, надтреснуто. — Я тот, кто смолчал в 1988-м, когда понял, что улики ведут в наш класс. Я тот, кто не копал под Джи-су, потому что он был сыном издателя. Я строил карьеру на костях, Тхэ-джу. На чьих — какая разница?
Он протягивает руку и берёт конверт. Вскрывает. Достаёт старую плёнку, смотрит на неё, как на змею.
— Завтра в восемь утра я звоню в отдел по нераскрытым преступлениям. И говорю: «У меня есть информация о захоронениях в районе Хвасона, датированных 1988-1990 годами». Без имён. Пусть эксперты найдут тела. А потом… потом я подам в отставку.
— Си-ён…
— Не надо меня жалеть. — Он прячет плёнку во внутренний карман пиджака. — Это не храбрость. Это просто… я устал быть пугалом в чужом огороде.
Эпилог. Два месяца спустя. Хвасон.
Осень выжгла траву на месте бывших силосных башен.
Стоят три машины криминалистической службы. Четвёртое тело извлекают из колодца, который был завален бетонными плитами. Маленькие кости, остатки школьной формы.
Тхэ-джу стоит в стороне. Рядом — женщина лет шестидесяти. Она держит старую фотографию дочери, пропавшей в 1989-м. Плачет беззвучно.
— Она была хорошая? — спрашивает женщина.
— Она была просто девочкой, — тихо отвечает Тхэ-джу. — И она заслужила, чтобы её нашли.
Вдалеке останавливается чёрный джип. Из него выходит Чха Си-ён без галстука, в простой куртке. Он не подходит к раскопкам — садится на капот, смотрит на небо.
К нему подсаживается Тхэ-джу.
— Газеты называют тебя «падшим столпом правосудия».
— Пусть. — Си-ён криво усмехается. — Знаешь, что сказал Ён-у перед смертью на прошлой неделе? «Пугало может сгореть, но поле останется». Он имел в виду, что всегда найдётся следующий.
— А ты что ответил?
— Ничего. Просто смотрел ему в глаза. И вдруг понял: он не монстр. Он — только зеркало. В котором мы все увидели, на что способно равнодушие.
Тхэ-джу молчит. Ветер доносит запах сырой земли и, кажется, — эхо девичьего смеха, которого никто не слышал тридцать лет.
— Конец. —
