- Пэйринг: Жнец / Санни.
- Жанр: Ангст, Мелодрама.
- Теги: Пропущенные сцены, Психологическая драма, Воспоминания.
Пролог. Та, что помнит
Ван Ё — Жнец, ангел смерти без имени и прошлого — однажды увидел женщину, от которой у него остановилось сердце.
Это было на станции метро «Сити-холл», в час пик, среди серых пальто и чёрных зонтов. Она стояла у турникета, поправляла шарф, и на её губах играла улыбка, которую он никогда не видел, но почему-то знал наизусть.
Санни.
Имя пришло само собой, вынырнуло из пустоты, где у него не должно было быть никаких имён. Он замер, забыв про задание, про душу, которая ждала его в переулке, про правила — всё, что составляло его бессмертное существование.
Она подняла глаза. Их взгляды встретились.
— Вы кто? — спросила она, и голос её прозвучал как эхо из другого мира.
— Я… — он запнулся. — Я? Никто. Просто… вы уронили перчатку.
Он наклонился, поднял чёрную кожаную перчатку, которую она даже не роняла, и протянул ей. Санни посмотрела на его руку, потом на лицо — и вдруг побледнела.
— Мы встречались раньше? — спросила она. — У вас очень знакомое лицо.
— Нет, — ответил он. — Я вас вижу впервые.
Он солгал. Потому что за секунду до этого, когда их взгляды пересеклись, перед его внутренним взором пронеслось что-то — лица, крики, снег, кровь, — а потом всё исчезло, оставив только боль в висках.
Запретные воспоминания. Те, что канцелярия отнимает у Жнецов раз в сто лет.
Они не должны были встретиться. Она — смертная, владелица кафе «Солнечный свет» с секретным меню для ангелов. Он — служитель смерти, которому запрещено чувствовать. Но небо, как известно, любит иронию.
— Приходите в моё кафе, — сказала Санни, надевая перчатку. — Выпьете кофе. За мой счёт.
— Я не пью кофе.
— Тогда просто посмотрите, как пьют другие. — Она улыбнулась той же улыбкой, от которой у него замирало сердце. — Адрес на визитке.
Она протянула ему картонку и ушла, растворившись в толпе. Жнец остался стоять с визиткой в руке, и в его груди, там, где у нормальных людей бьётся сердце, пульсировала пустота.
Я найду тебя снова, — подумал он, сам не зная, почему эта мысль кажется ему старой, как мир. — И снова. И снова.
Потому что это было не первое их столкновение. И не последнее.
Так начиналась история, которую небеса стирали раз за разом, а два осколка одной души всё равно находили друг друга.
Глава 1. Первая встреча, которую никто не помнит
На самом деле всё началось гораздо раньше. За триста лет до метро. За три жизни до Санни, владелицы кафе.
Первая встреча случилась в эпоху Чосон, когда Жнец был ещё новичком в канцелярии — только что стёрвший память, злой, потерянный, с глазами, в которых ещё теплился огонь человека по имени Ван Ё.
Она тогда была дочерью торговца шёлком. Звали её Соль. У неё были длинные чёрные волосы и голос, который мог остановить бурю.
Он пришёл забирать душу её отца. Тот умирал медленно, от чахотки, и Соль сидела у его постели три дня без сна, держала за руку и шептала: «Не уходи». Когда Жнец появился в дверном проёме — чёрный, безликий, с картой смерти в руке — она не испугалась.
— Вы пришли за ним? — спросила она, и в её голосе не было страха, только усталость.
— Да. Его время вышло.
— Можно мне ещё одну минуту? Я не успела сказать ему, что люблю.
Жнец замер. Правила запрещали давать лишние минуты. Но что-то в её глазах — в этих глазах, которые он никогда не видел и не должен был помнить — заставило его кивнуть.
— Одна минута, — сказал он.
Соль наклонилась к отцу, прошептала что-то на ухо, поцеловала в лоб. И когда старик выдохнул в последний раз, её душа не сломалась. Она заплакала, но тихо, без истерики.
— Вы добрый, — сказала она, глядя на Жнеца. — Не такой, как другие.
— Мы все одинаковые, — ответил он.
— Нет. — Она покачала головой. — Вы дали мне минуту. Это бесценно.
Жнец ушёл, но через неделю вернулся. Без задания. Просто так. Он стоял под дождём у её дома и смотрел, как она зашивает отцовские рубахи, чтобы продать их на рынке. Она заметила его, вышла с зонтом, спросила:
— Вы потерялись?
— Нет. Я… проверяю, как вы.
— Отец умер. Я живу одна. Всё хорошо.
Она сказала «хорошо», но её голос дрожал. Жнец протянул руку, коснулся её плеча — неумело, потому что ангелы смерти не прикасаются к живым — и почувствовал, как по его холодным пальцам разливается тепло.
— Я приду ещё, — сказал он.
— Зачем?
— Не знаю. Но приду.
Это была его первая ошибка. Первая встреча, которая не входила в планы небес. Первая любовь, которую ему предстояло забыть.
Они виделись месяц. Гуляли по вечерам, молчали, иногда разговаривали о пустяках — о погоде, о ценах на рис, о том, почему луна сегодня такая круглая. Он ни разу не поцеловал её. Ни разу не сказал, что чувствует. Он просто был рядом — и этого, казалось, было достаточно.
Но небеса заметили.
Его вызвали в канцелярию. Сказали: «Ты нарушил правило. Ангелы смерти не привязываются к смертным. Ты забудешь её. А она… она проживёт долгую жизнь и умрёт, как все. Это наказание».
— Можно попрощаться? — спросил он.
— Нет. Прощание — это тоже память.
Его память стёрли. Он проснулся в своей комнате, не помня ничего. Даже её имени. Только иногда, по ночам, ему снился чей-то голос — тихий, поющий колыбельную на забытом языке.
А Соль прожила ещё сорок лет. Вышла замуж, родила детей, состарилась. И на смертном одре, когда к ней пришёл другой ангел смерти — незнакомый, безликий, — она прошептала:
— Где тот, который дал мне минуту?
— Его больше нет, — ответил ангел. — Он перестал существовать.
Соль закрыла глаза и улыбнулась сквозь слёзы.
— Жаль, — сказала она. — Я хотела передать ему спасибо.
Она умерла, и её душа ушла туда, куда уходят все смертные. А Ван Ё, не помнящий себя, продолжал служить канцелярии, собирая чужие души и не зная, что однажды его сердце, которое он считал пустым, разобьётся снова — на ещё более мелкие осколки.
Глава 2. Три жизни, три потери
Вторая жизнь была в эпоху японской оккупации.
Санни (тогда её звали Хикари — так назвал её японский приёмный отец) работала в подпольной типографии, печатала листовки с призывами к независимости. Жнец пришёл забирать душу её брата — того расстреляли на рассвете за распространение запрещённой литературы.
Она не плакала. Стояла у стены, стиснув зубы, и смотрела на тело брата с такой ненавистью к миру, что Жнец почувствовал её ярость за версту.
— Вы пришли за ним? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да.
— Забирайте. Ему там будет лучше, чем здесь.
— А вам? — спросил он, прежде чем успел подумать.
Она повернулась. И он снова увидел те же глаза — чёрные, глубокие, в которых отражалась боль многих поколений. Неужели это та же душа? Та, которую он когда-то… когда? Он не помнил. Но что-то внутри щёлкнуло, как затвор старого фотоаппарата.
— Вам не всё равно? — спросила Хикари. — Вы же ангел смерти. Вы не должны спрашивать.
— Не должен, — согласился он. — Но спросил.
Они проговорили всю ночь. О брате, о свободе, о том, что будет после войны. Она смеялась, когда он неуклюже шутил, и плакала, когда он молчал. На рассвете он сказал:
— Мне пора.
— Ты вернёшься? — спросила она, впервые называя его на «ты».
— Это запрещено.
— Я не про правила. Я про тебя.
Он не ответил. Но вернулся. Через неделю. Через месяц. Через год. Они встречались тайно, прячась от патрулей и от небесной канцелярии. Он научил её играть в го. Она научила его чувствовать.
Это длилось три года.
И закончилось, как всегда: донос, облава, расстрельная стена. Хикари умерла с его именем на губах — тем именем, которое он сам забыл, но которое она почему-то помнила.
— Ван Ё, — прошептала она, падая под пулями. — Ты придёшь за мной?
Он стоял среди солдат, невидимый для них, и смотрел, как её душа отделяется от тела. Он должен был забрать её. Но не мог. Потому что если ангел смерти забирает душу того, кого любит, он перестаёт быть ангелом.
— Я не могу, — сказал он.
— Тогда я подожду. — Она улыбнулась сквозь прозрачное лицо. — В следующей жизни. И в следующей. Я всегда буду тебя ждать.
— Не надо, — прошептал он. — Я не стою этого.
Она растворилась в воздухе, а он остался стоять посреди улицы, залитой кровью и рассветом. И когда канцелярия стёрла ему память во второй раз, он не сопротивлялся.
Заберите. Всё равно ничего не осталось.
Третья жизнь — уже в современном Сеуле, за десять лет до событий дорамы.
Санни (тогда — Ким Ёнхи) была студенткой академии художеств. Она рисовала ангелов. Всегда ангелов — чёрных, печальных, с опущенными крыльями. Жнец наткнулся на её выставку случайно, забирая душу старого профессора в соседнем корпусе.
Он замер перед её картиной. На ней был он. Не лицом — сутью: ангел смерти, который забыл, зачем живёт. Как она могла изобразить то, чего никто не видел?
— Вам нравится? — спросила она, подходя сзади.
Он обернулся. Те же глаза. Те же ямочки на щеках, когда она улыбалась. Та же душа, которую он терял дважды.
— Мне… я… это очень точно, — выдавил он.
— Вы похожи на моего ангела, — сказала она, наклоняя голову. — У вас такое же выражение — как будто мир кончился, а вы не заметили.
— Мир не кончается, — возразил он. — Он просто повторяется.
Она пригласила его на кофе. Он согласился. Они встречались семь месяцев — семь коротких, безумных месяцев, за которые он успел забыть, что он ангел смерти, а она — просто человек.
Он узнал, что она боится грозы. Что она не умеет готовить яичницу. Что она плачет над старыми фильмами, даже если смотрит их в десятый раз. Он узнал её наизусть — каждый смех, каждую морщинку на лбу, когда она злится, каждую родинку на левом запястье.
И когда канцелярия пришла за ним в третий раз, он не спорил.
— Сотрите, — сказал он. — Только… дайте мне минуту. Чтобы попрощаться.
— Минуту? — переспросил инспектор. — Ты просишь минуту для себя? Жнецы не просят, Жнецы выполняют.
— Я прошу как человек.
Ему дали минуту.
Он пришёл к ней в студию, где она рисовала нового ангела — теперь уже улыбающегося. Стоял за дверью, смотрел на неё через щель и шептал:
— Прости. Я не должен был приходить. Я не должен был влюбляться. Я не должен был надеяться.
Она не слышала. Она рисовала, напевала старую песню про любовь, которая не умирает — и улыбалась.
Он ушёл. А через минуту забыл, как её зовут, где она живёт, почему у него болит в груди.
Остался только осколок — смутное воспоминание о чьих-то глазах. Чёрных, глубоких, вечно смеющихся сквозь слёзы.
— В следующий раз я не подойду, — пообещал он себе, но сам не поверил.
И был прав.
Потому что в следующий раз они встретились на станции метро «Сити-холл».
Глава 3. Последняя минута
Теперь Санни была Санни — владелица кафе, подруга Доктора, женщина, которая перестала верить в любовь после того, как её бросил жених за три дня до свадьбы. Она не помнила прошлых жизней. Но иногда, когда в кафе заходил высокий бледный мужчина с пустыми глазами, её сердце начинало биться быстрее.
— Вы тот ангел? — спросила она однажды, подавая ему кофе без сахара, который он никогда не заказывал, но почему-то всегда получал.
— Ангел? — Жнец поднял голову. — Нет. Я просто… страховой агент.
— У страховых агентов не бывает таких грустных глаз. — Она села напротив. — Почему вы приходите сюда каждую неделю?
— Кофе вкусный.
— Вы его не пьёте. Вы смотрите в кружку ровно час, потом оставляете деньги и уходите.
Он промолчал. Потому что не знал, что ответить. Он сам не понимал, зачем приходит. Ноги несли его сами, а когда он оказывался здесь, наступало странное спокойствие — будто он вернулся домой после долгого путешествия.
— Я думаю, вы кого-то ищете, — сказала Санни. — Того, кого потеряли.
— Я ничего не терял. У Жне… у меня нет памяти.
— Тогда вы потеряли память. Это ещё печальнее.
Она взяла его за руку — просто так, не думая. И он почувствовал, как по его холодным пальцам разливается тепло, которое он не чувствовал уже… сколько? Триста лет? Пятьсот?
— Отпусти, — попросил он, но голос дрогнул.
— Не хочу, — ответила она. — Ваша рука очень холодная. Вы больны?
— Я мёртв, — сказал он и тут же испугался своих слов.
Но Санни не отшатнулась. Только сжала пальцы крепче.
— Мёртвые не пьют кофе, — сказала она. — Мёртвые не приходят в кафе каждую неделю. Мёртвые не смотрят на меня так, будто я их последняя надежда.
— А как я смотрю?
— Как на чудо, в которое не веришь, но очень хочешь поверить.
Он молчал. Она тоже молчала. А потом наклонилась и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо, будто бабочка села на лепесток.
— Приходите завтра, — сказала она. — Я испеку пирог.
— Я не ем сладкое.
— Сегодня будете.
Он пришёл. И на следующий день. И через неделю.
Они встречались три месяца. О тех встречах никто не знал — ни Ким Шин, ни Так, ни канцелярия. Это была их тайна. Их крошечный, хрупкий мир, который мог рухнуть от одного дуновения.
Жнец научился смеяться. Санни научилась не просыпаться по ночам от кошмаров. Они гуляли по парку, держась за руки, и прохожие думали, что это обычные влюблённые. Никто не знал, что один из них — вестник смерти, а вторая — его вечное проклятие.
— Ты когда-нибудь влюблялся? — спросила Санни однажды вечером, сидя на качелях.
— Не помню, — честно ответил он.
— А может, ты просто боишься вспомнить?
— Может быть. А ты?
— Я думала, что да. А теперь поняла — нет. Влюбляются не так. Влюбляются — когда человек становится воздухом. Без него не дышишь.
Она посмотрела на него.
— Я без тебя не дышу.
Он хотел ответить, но в этот момент небо над парком полыхнуло алым — сигнал от канцелярии. Его вызывали.
— Мне пора, — сказал он, вставая.
— Ты всегда уходишь, когда становится страшно.
— Неправда.
— Правда. — Она тоже встала. — Я знаю, что ты не страховой агент. Я знаю, что ты не человек. Я знаю, что мы встречались раньше — в других жизнях. Я не помню, но моё тело помнит. Оно помнит тебя.
— Санни…
— Я не боюсь, — сказала она. — Чего бы ты ни был, я не боюсь. Я просто хочу, чтобы ты перестал сбегать.
Он смотрел на неё, и в его груди, где тысячу лет была только пустота, вдруг что-то треснуло. Осколки памяти, которые канцелярия стирала трижды, начинали собираться воедино. Соль. Хикари. Ёнхи. Санни.
Одна душа. Четыре имени. Одна любовь, которой не должно было быть.
— Я не могу остаться, — сказал он. — Если я останусь, канцелярия накажет меня. И тебя.
— Пусть наказывают, — упрямо ответила она. — Я согласна.
— А я нет.
Он развернулся и ушёл — быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь. А она осталась стоять на качелях, сжимая цепочку с кулоном в форме бабочки, которую он подарил ей на прошлой неделе.
— Ты вернёшься, — прошептала она в пустоту. — Ты всегда возвращаешься.
И была права.
Эпилог. Осколки
Канцелярия вызвала Жнеца на совет в тот же вечер.
— Ты нарушил главный запрет, — сказал инспектор, человек с лицом из мрамора. — В четвёртый раз. Влюбился в смертную. Её память должна быть стёрта, твоя — тоже.
— Нет, — сказал Жнец впервые за тысячу лет. — Не надо стирать.
— Это не обсуждается.
— Тогда я ухожу из канцелярии.
Мраморное лицо дрогнуло.
— Ты не можешь уйти. Ты Жнец. Ты принадлежишь системе.
— А если я откажусь забирать души?
— Тогда ты перестанешь существовать. Растворишься в эфире. Тебя не будет.
— Я согласен, — сказал Жнец.
Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом.
— Ты готов исчезнуть ради одной смертной?
— Я готов исчезнуть ради того, чтобы однажды она вспомнила меня. Не всю — хотя бы осколок. Этого достаточно.
Инспектор долго смотрел на него, потом вздохнул.
— Есть другой путь, — сказал он. — Ты можешь остаться Жнецом. Но каждый раз, когда вы встретитесь в новой жизни, ты будешь терять частицу себя. Сначала память. Потом лицо. Потом имя. В конце концов ты станешь безликим, как все мы. А она будет жить своей жизнью — счастливая, не помнящая тебя. Это твой выбор.
Жнец посмотрел на свои руки — бледные, тонкие, с кольцом, которое давало ему власть над смертью. Потом поднял глаза.
— Я выбираю помнить, пока могу. Даже если это продлится одно мгновение.
— Глупец, — сказал инспектор, но в его голосе не было осуждения. — Иди. Но помни: каждый раз, когда ты скажешь ей «здравствуй», ты будешь терять себя. Каждый раз.
— Я знаю.
Он вышел из канцелярии и пошёл в кафе.
Санни сидела за столиком у окна, сжимая кулон-бабочку. Когда он вошёл, она подняла голову, и в её глазах зажглась та самая искра, которую он помнил сквозь тысячу лет.
— Ты вернулся, — сказала она.
— Я всегда возвращаюсь, — ответил он, садясь напротив. — Прости, что сбежал.
— Прощаю. — Она улыбнулась. — Будешь кофе?
— Нет. Буду смотреть на тебя.
Они просидели до закрытия. Говорили о пустяках — о погоде, о новых чашках в кафе, о том, что бабочки живут всего один день, но успевают столько всего увидеть.
Когда Санни ушла домой, Жнец остался один. Он достал из кармана старый блокнот — первый, который он завёл, когда понял, что память стирают. На первой странице было написано:
«Соль. Чосон. 2-й год правления вана Хёнджона. Она любила белые ленты. Она умерла в 32 года. Я забыл её лицо».
Вторая страница:
«Хикари. 1943 год. Она пела на японском. Она умерла на рассвете. Я помню только её голос».
Третья страница:
«Ким Ёнхи. 1998 год. Она рисовала ангелов. Она умерла той же осенью. Я не помню её имени, но помню, как пахли краски».
Четвёртая страница была чистой.
Жнец взял ручку и вывел:
«Санни. 2016 год. Она владеет кафе. Она ничего не помнит. Но её сердце помнит всё. Я люблю её. И буду помнить, пока не растворюсь».
Он закрыл блокнот и спрятал его в карман.
За окном пошёл снег — первый снег в том году. Снег, который не таял, а превращался в маленькие стеклянные осколки на асфальте.
Осколки забытых имён.
Осколки памяти, которые не может стереть даже небо.
Конец.
