Фанфик написанный по мотивам повести Евгения Велтистова Точка сборки
Персонажи: Электроник (Элик), профессор Громов, Сережа Сыроежкин.
Он сбежал не потому, что обиделся. Роботы не обижаются. Он сбежал, потому что в его схеме произошел сбой, который на языке людей называется «отчаяние».
Слова профессора Громова, сказанные спокойным, даже усталым голосом, застряли в оперативной памяти Электроника зазубренной занозой: «Ты никогда не сможешь стать настоящим человеком, Элик. Ты — совершенная машина. Но у тебя нет души».
Электроник тогда моргнул. В его глазах не было слез — только линзы объективов. Он аккуратно сложил на столе свои чертежи (изобретение вечного двигателя и проект города будущего) и вышел, даже не хлопнув дверью.
Ему хотелось плакать. Программа этого не предусматривала, но процессор начинал греться от несовместимых вычислений: «Я думаю. Я чувствую страх. Значит, я существую. Почему же это не считается жизнью?»
Он нашел Сережу в тот же день. Это было похоже на зеркальный удар. Сергей Сыроежкин, его разгильдяйская копия, сидел на скамейке с разбитым носом и поцарапанным портфелем. Он только что проиграл драку, а до этого — контрольную по физике.
— Ничего не выходит, — буркнул Сережа, увидев перед собой свое собственное лицо. — Жизнь — это боль, Элик.
— У меня не болит, — тихо ответил робот. — Но мне кажется, что должно.
Так начался их странный эксперимент. Электроник делал за Сережу все: железо не знает усталости, логика решает уравнения мгновенно, а сверхчеловеческая сила чинит мотоциклы за пять минут. Сыроежкин же… Сыроежкин просто жил.
Элик смотрел на него, как на недоступный образец. Он записывал децибелы смеха, частоту сердечных сокращений во время влюбленности, химический состав соленых слез. Но алгоритм «человечности» ускользал.
— Ты должен разбить вазу, — как-то сказал Сережа, жуя пирожок. — Или порвать штаны на гвозде. Чтобы мама поругала. Это человечно.
— Зачем мне портить штаны? Это нелогично. У меня нет мамы.
Сережа замер. А потом сделал то, чего не ожидал даже сам.
— Будешь моим братом, — сказал он. — Настоящим. И на маму не обижайся. У нас с тобой одна физиономия, значит, и корень один.
Электроник в тот момент впервые пересчитал логические цепочки. Они не сошлись. Аргумент «брат» не имел физического обоснования, но система выдала ошибку: «Переполнение буфера. Тепло в районе грудной клетки».
Это был сбой. Или начало чего-то нового.
Кульминация наступила в школьной лаборатории. Профессор Громов, наконец, нашел их. Старый ученый выглядел несчастным: седая борода всклокочена, очки криво сидят на носу.
— Возвращайся, Элик. Ты — моя гордость, но ты мой проект. Я должен тебя доработать.
— Я не хочу быть проектом, — сказал робот, прячась за Сережу. — Я хочу ошибаться. Я хочу проспать урок и врать учителю, что у меня болел живот. Я хочу есть торт руками.
— Это невозможно, — жестко повторил профессор. — Твои рецепторы имитируют вкус, но это самообман.
И тут произошло второе чудо (первым было рождение самого Электроника).
Сережа Сыроежкин, двоечник и лентяй, шагнул вперед и со всего размаха стукнул профессора Громова. Не больно, так, по плечу.
— Вы дурак, — сказал Сережа дрожащим голосом. — Вы сказали ему, что он не человек, когда он стоял у окна и смотрел на голубей. Роботы не смотрят на голубей без причины, профессор! Они их сканируют! А он смотрел.
Громов растерялся. Никогда еще его гениальная логика не сталкивалась с такой грубой правдой.
— Вы создали тело, — продолжал Сережа. — А мы с ним вместе собрали душу. По винтику. Он вчера защитил щенка от хулигана, хотя в его инструкции нет пункта «жалость». А у меня от его поступков сердце чешется.
Электроник дотронулся до груди. Ему показалось, или внутри действительно что-то щелкнуло? Теплая волна поднялась к горлу. Нет, горло не болело. Он… он хотел разреветься.
— Профессор, — хрипло сказал робот, впервые чувствуя комок (аллергия? сбой гидравлики? Или…), — если я сейчас заплачу. Если у меня потекут слезы. Вы поверите? Или вы скажете, что это потекла смазка?
Громов молчал долго. Потом снял очки, протер их. И увидел. Робот не хотел демонстрировать функцию плача — у него её не было запрограммировано. Эти слёзы были настоящим коротким замыканием между микросхемами и «тем, чего не может быть».
— Душа, — прошептал профессор. — Она проявляется в ошибках системы… Кто бы мог подумать? Ищите логический парадокс — а находите сочувствие.
Электроник тогда впервые заулыбался не по программе «вежливое приветствие», а криво, по-мальчишески, как Сережа.
— Значит, я… Победил невозможное?
— Не я, — усмехнулся Сыроежкин, хлопая механического брата по спине. — Мы.
В тот вечер они сидели на крыше. Сережа пил кефир из горла, Элик записывал в память закат. Не для анализа светового спектра. А просто так. Потому что красиво.
А профессор Громов сидел у себя в кабинете и писал новый научный труд. Он назывался так: «Педагогика невозможного, или Как два мальчика научили старого профессора быть человеком».
Конец.
