Название: «Хозяин Забытой Чащи»
Пэйринг: Гарри Поттер & Леший (ген, хоррор-фэнтези)
Саммари: Сбежав от Дурслей, Гарри забредает слишком далеко. Магия, которую он не распознает, заводит его в чащу, где деревья помнят времена до Первого Мага. Здесь обитает тот, кого не обманет ни Палочка-Повелительница, ни Плащ-невидимка.
После той ночи, когда дядя Вернон разбил его Хедвигину клетку, Гарри пошел на юг. Потом на запад. Потом просто туда, где не было больно. Лондон остался позади, асфальт сменился жесткой лесной подстилкой, и где-то в Шотландии — или уже не в Шотландии? — он понял, что заблудился.
Но это было странное «заблудился».
Тропинка вела его не так, как должна. Она виляла, возвращалась, но всегда уводила глубже. Воздух стал густым, как старый мед, и пах не хвоей, а чем-то забытым: мокрой шерстью, сырыми опятами и древней, нелюдской печалью.
Гарри натянул мантию-невидимку, надеясь, что это поможет.
Не помогло.
— Полно тебе прятаться, дитя, — раздался голос, похожий на треск старого ствола.
Гарри замер. Он не слышал шагов. Вообще никаких.
— Я не дитя, — ответил он, сжимая палочку. — У меня есть имя.
— Имя? — из-за искривленной березы выступила фигура. Не человек. Слишком высокий, слишком узкий в плечах и корявый, как сук. Его лицо казалось сплавом коры, мха и двух углей, горящих вместо глаз. На нем был дырявый зипун, из-под которого торчали когтистые лапы. — А называл ли тебя кто-то по-настоящему? Или ты весь — чужие слова, чужая война, чужая боль?
Гарри вскинул палочку: Expecto Patronum!
Серебряный олень вырвался вперед, рассыпая искры. Леший даже не моргнул. Он протянул руку — и олень, заскулив, влетел прямо в его ладонь, превратившись в комок мха.
— Светлячок! — усмехнулся Леший. — А я — Хранитель. Здесь моя земля. А ты в нее пришел с оружием, Гарри-сын-Лили.
От того, как он выговорил имя матери — бережно, словно помнил ее саму, — у Гарри заледенело внутри.
— Откуда вы…
— Вижу. Лес видит. — Леший нагнулся к нему, и Гарри ощутил запах прелой листвы и крови. — Ты несешь в себе чужого. Кусок того, кто не умер, а застрял. Как щепка под ногтем. И этот кусок пищит: «Убей, убей, всех сожги».
Гарри отшатнулся.
— Это… это Крестраж. Я знаю. Но вы не должны были его чувствовать.
Леший рассмеялся — низко, раскатисто, и лес закачался в такт его смеху.
— Раненый зверь приходит к воде. Раненый волшебник приходит в мой лес. Ты искал убежище, но забыл: в лесу у Лешего либо пропадаешь, либо платишь.
— У меня ничего нет, — прошептал Гарри. — Ни галлеона.
— А мне не нужно золото. У твоего врага — душа. Искусственная, неживая, склепанная из убийств. Отдай ее мне. Здесь, в земле, она сгниет как корень. А ты… ты, может быть, впервые выдохнешь.
Гарри хотел возразить, что Крестраж нельзя просто «отдать». Его нужно уничтожить — мечом, ядом, огнем. Но Леший взял его за руку — холодной, как зимняя грязь, — и прижал ладонь Гарри к своему грудному отростку, на котором росли лишайники.
— Не надо меча. Надо согласие.
И Гарри, сам не зная почему, кивнул.
Это было похоже на то, как если бы из самой глубины позвоночника вырвали душу. Оскал Волдеморта закричал внутри черепа — а потом его всосало в мох, в землю, в тысячелетний перегной.
Гарри упал на колени. Шрам пылал, но… тихо. Как прогоревший уголек.
Когда он поднял голову, Леший стоял над ним, и в его угольных глазах плясало что-то странное — не злоба, не жалость. А что-то вроде узнавания.
— Ты теперь немного мой, — сказал Леший. — Ходишь по земле. Платишь по счетам. Вставай, Гарри-Лесной.
— Я не лесной, — выдохнул Гарри.
— Будешь.
И Леший исчез.
А на том месте, где он стоял, выросла кривая рябина. Среди ее ветвей висел старый, заросший мхом ботинок. А в ботинке лежала записка, нацарапанная палочкой на березовой коре:
«Долг за смерть чужого внутри тебя — три жизни добровольной тишины. Жду на перекрестке в новолуние. А пока иди. Тропа выведет. Леший не обманывает».
Гарри выбрался из леса к утру. На шоссе, ведущем к Нору, он долго смотрел на свои руки. Чистые. Пустые.
И впервые понял: убить можно не только заклинанием. Иногда достаточно просто отдать — кому-то, кто старше любой магии.
