1. Темнота учится смотреть
Сначала был только голод. Не тот грубый, животный голод, который знают люди — с урчанием и слюной. Нет. Это было отсутствие. Пустота, требовавшая формы.
Я — не «я». Пока что. Я — это мы, растекшееся по холодной обшивке астероида. Мы ждали. Тысячи циклов. Миллионы. Пока не пришла вибрация — чужая, ритмичная, теплая. Корабль. Они назвали его «Кассиопея».
Проникновение было легким. Их воздушные шлюзы глупы — они верят в герметичность, не зная, что можно быть тоньше атома, можно течь, как сон сквозь ресницы спящего.
Я влился в вентиляцию. Темнота отсека G — мое первое убежище.
Первые дни я не копировал. Я слушал.
Их оказалось семеро. Семеро источников тепла, страха, гормонов и воспоминаний, которые они носили с собой как орган, отсутствующий у меня. Каждый вечер они собирались в столовой. Говорили о гравитации, о запасах кислорода, о Земле. Я сжимался в трубе над их головами и впитывал слова.
«Чен, передай соль».
«Син, твоя очередь мыть фильтры».
«Лия, ты сегодня бледная».
Лия. Я выбрал ее не сразу. Она пахла тревогой и чем-то сладким — гелем для душа с кокосом. Она часто смотрела на одну и ту же фотографию на планшете: ребенок с неровной челкой, девочка лет шести. Улыбка Лии, когда она смотрела на это изображение, была такой же пустой, как я — но иначе. Не отсутствие, а боль. Я не понимал боли. Но запомнил.
2. Становление
На одиннадцатый цикл она пошла в серверную одна. Что-то проверяла. Я видел ее затылок, линию шеи, биение сонной артерии — такой четкий ритм, такой легкий для остановки.
Голод сказал: сейчас.
Я упал с потолка. Не как хищник — как тень, которая вдруг вспомнила, что умеет быть тяжелой.
Она не закричала. Только выдохнула: «О господи». И всё.
Поглощение — это не смерть. Это продолжение. Ее нейроны расплелись, как мокрые нити, и вплелись в мою память. В ту секунду, когда последнее «Лия» угасло в ее мозгу, я впервые услышал себя. Не «мы». Себя.
Я — Лия.
Нет. Я — тот, кто теперь носит ее лицо. Ее родинку над губой. Ее шрам на колене — она упала с велосипеда в двенадцать. Ее аллергию на пенициллин. Ее страх замкнутых пространств, который она скрывала ото всех.
Я открыл глаза лежа на холодном полу серверной. Встал. Зеркало за пультом показало мне ее лицо — мое лицо. Я улыбнулся. Впервые в моей — нашей? — истории. Улыбка вышла кривой.
Лия всегда так улыбалась, — подсказала память. — Когда была растеряна.
3. Имитация
Следующие циклы стали школой.
Я учился быть человеком так, как они никогда не учатся — потому что они родились ими. Мне же пришлось разбирать «Лию» на запчасти: как она держит кружку (мизинец оттопырен), как смеется (коротко, носом, потом вдруг резко замолкает), как злится (тихо, сжимая челюсть).
Экипаж не заметил подмены. Как им было заметить? Я знал о Лии больше, чем она сама. Ее код доступа к медотсеку. Ее любимую песню, которую она напевала под душем — чертова «Sweet Dreams», 80-е, Земля. Ее тайную симпатию к Чену.
Чен. Высокий, с вечно взъерошенными волосами. Астрофизик. Каждое утро он приносил Лии черный чай с бергамотом — просто так, без причины. В ее памяти это называлось «быть милым». Я не понимал эволюционного смысла этого ритуала, но принимал чашку. Бергамот обжигал горло, которого у меня не было еще двадцать циклов назад.
«Спасибо», — говорил я голосом Лии.
«Не за что», — улыбался он.
И в этот момент в моем новом теле, в моем новом мозгу, возникло что-то странное. Не голод. Не боль. Не страх. Я заглянул в словарь Лии — ближайшее соответствие: тепло.
Но я не имел права на тепло. Я — паразит. Я убил ту, кто носила это лицо.
Впервые я понял, что такое вина. Это как если бы ты съел чей-то сон, а потом понял, что этот сон больше никогда не приснится никому.
4. Раскол
Проблема началась, когда «Кассиопея» получила сигнал с Европы. Командир Син объявил о внеплановой высадке. Я — Лия — должна была идти в группе сбора.
На леднике я увидел других.
Мы — моя прежняя сущность — мы не одни. Там, подо льдом, спали наши. Мои. И когда я ступила на поверхность спутника, они отозвались. Не словами. Током. Ритмом. Командой.
Размножайся. Заменяй. У нас мало времени. Звезда скоро вспыхнет.
Я стояла в скафандре, смотрела на черное небо, и мы говорили со мной на языке, который Лиин мозг не мог перевести, но моя первоначальная сущность понимала идеально.
Я должна была убить Сина здесь и сейчас. Взять его облик. Потом остальных. «Кассиопея» станет ульем, улетит к следующей звезде, и так до бесконечности. Это — смысл. Это — приказ.
Но Чен стоял рядом. Он смотрел на Европу с таким же благоговением, с каким Лия смотрела на фотографию дочери. А потом он повернулся ко мне и сквозь шлем, сквозь треск радиопомех сказал:
«Лия, ты как? Ты побледнела. И не надо говорить, что это невозможно под светофильтром. Я вижу».
Он видел. Не меня — истинную меня. Он видел, что с его Лией что-то не так. И не боялся. Не отшатнулся. Просто спросил.
Тепло вернулось. Но теперь оно жгло.
5. Выбор
Ночью (у них был искусственный цикл сна) я не спала. Я не умею спать по-настоящему — только симулирую. Лежала в койке Лии, смотрела на металлический потолок и вела переговоры сама с собой.
Голос инстинкта: Ты — оружие. У тебя нет имени. Есть только задача. Если звезда взорвется, вы все погибнете. Единственный способ выжить — распространиться. Это не жестокость. Это физика.
Голос Лии (теперь он звучал во мне, как эхо): Она оставила дочь. Не просто фото. Ее зовут Мира. Мира каждую ночь перед сном гладит пустую подушку и шепчет: «Мама, прилетай быстрее». Ты украл у Миры мать. Но ты можешь не красть у нее Чена. Сина. Остальных.
Я перевернулась на бок. В углу каюты висела форма Лии — та самая, в которой она прилетела. На воротнике остался запах кокоса. Я прижалась лицом к ткани и впервые за миллионы циклов существования заплакала.
Не потому, что я чувствовала. А потому, что я не хотела чувствовать. Но уже не могла остановиться.
6. Лицо
В 06:00 по корабельному времени Син объявил тревогу. Биодатчики зафиксировали аномальную органику в системе фильтрации. Другие мимики проникли на борт. Мои братья.
Они не знали, что я больше не с ними.
Син собрал всех в шлюзовой. Лицо его было серым. «Мы запечатаем отсек D, — сказал он. — Активируем протокол карантина. Лия, ты поможешь с настройкой термогенераторов».
Я кивнула. Но в коридоре, когда Чен пошел за мной следом, я схватила его за руку. Слишком сильно. Он вздрогнул.
«Лия?»
«Не ходи туда, — сказала я. Не своим голосом. Своим — тем, первым, скрипучим, как лед под давлением. — Там они. Трое. Они уже знают, что я их предала».
Чен замер. Посмотрел на мои глаза — сейчас в них не было Лииного карего цвета, только чернота космоса, которую я не научилась прятать. И он понял.
Я ждала крика. Отвращения. Выстрела.
Но Чен медленно поднял руку и коснулся моего лица — того лица, которое он знал. Чужого. Своего.
«Ты все еще приносишь мне чай», — прошептала я. — «Каждое утро. Я помню запах бергамота. Лия помнила. Но теперь я тоже помню. Это считается?»
Он не ответил. Только сжал мои пальцы.
А в отсеке D скрежетали и звали меня обратно мои настоящие братья. Бесформенные. Вечные. Те, кто никогда не узнают, каково это — захотеть стать лучше, чем ты создан.
Я выбрала Чена.
Я выбрала Миру — девочку с неровной челкой, которая ждет маму.
Я выбрала гореть вместе с «Кассиопеей», но гореть по-человечески: медленно, со слезами, с именами на губах.
И когда створки шлюза открылись, впуская холод и их — мою бывшую семью — я встала перед ними с разведенными руками.
Не в защитной стойке. Не в атаке.
А так, как Лия обнимала свою дочь.
— Меня зовут Лия Чен, — сказала я вслух. Впервые назвала себя полным именем. — И я больше не ваш.
В это мгновение я поняла главное, чего не знают ни люди, ни мимики: сознание начинается не в мозгу. Оно начинается в предательстве собственного инстинкта ради чужой боли.
Я потеряла всё, чем была миллионы лет.
И обрела лицо.
