Эпидемия: Пепел предков Зима 1348 года. Долина Луары ещё не знает ужаса, но ветер уже приносит запах горелых факелов и миндаля — верный признак Чёрной смерти. Магистр Жак де Клермон, бывший рыцарь тамплиеров, скрывающийся под чужим именем, получает письмо от умирающего брата: «Пепел наших отцов восстаёт». В поисках легендарного аббатства, которое хранит секрет не лекарства, но причины мора, он вступает в гонку со временем.
Часть первая. Замёрзшая пашня
Серое небо низко нависало над полями Сен-Мартен-ле-Ренар, точно свинцовая крыша, готовая рухнуть. Декабрьский пейзаж не радовал даже ворона. Голая рябина торчала из земли, как ожог. Тишина стояла такая, что звон капели с замёрзшей ветки казался взрывом.
На южной околице, у покосившегося амбара, кузнец Жиль де Корбей прилаживал соху к оглоблям. Его руки, покрытые чёрной окалиной, дрожали от холода. Двадцатидвухлетний мужчина с глубоко запавшими глазами и сломанным носом (результат драки на ярмарке в Орлеане) уже три года ждал, когда земля родит больше, чем жёлуди.
— Жиль, — раздался голос из-за плетня. Марго, его жена, куталась в рыжий, драный плащ. — В городе говорят… лорды бегут.
— Лорды всегда бегут, когда надо платить. — Жиль сплюнул на мёрзлую траву. — Что ещё за бредни?
— Не бредни. Мясник Ламберт вчера приезжал из Руана. Говорит, люди падают на рынках, чернеют за день и воняют миндалём прежде, чем их закопают. А их не закапывают, Жиль. Их сжигают прямо на телегах.
Кузнец выпрямился. Спина хрустнула.
— Миндалём? У нас в саду миндаль не родит уже десять лет. Это ветродуи со страху. Чума была при короле Филиппе, была при моём прадеде. Она придёт и уйдёт, как голод. А мы останемся.
Марго шагнула ближе. Её лицо, бледное до голубизны молока, казалось маской.
— Наш Пьер кашляет.
— Все дети кашляют зимой. Свари ему сироп из корня окопника.
— Он кашляет пеплом, Жиль. Я видела. Пеплом и… и чёрными нитями.
Кузнец уронил молот. Тот глухо ушёл в сырую землю.
Часть вторая. Гости из ниоткуда
К вечеру дорога, ведущая к дому, наполнилась не привычным скрипом телег, а шарканьем сотен ног. Со стороны леса Барб-Фуи шли люди. Их было человек сорок. Они не несли поклажи, не переговаривались. Они просто шли, как стадо, у которого отняли пастуха.
Первым их заметил старый Оливье, пастух с козьей бородкой и вечно слезящимся глазом. Он сидел на камне у колодца и чистил зубы корой ивы.
— Куда прёте, христиане? — крикнул он. — Тут тупик. Дальше только болото.
Никто не ответил. Женщина в грязном чепце подошла к колодцу, зачерпнула воды ладонями и начала пить, не снимая с плеч мёртвого младенца. Младенец был серым.
— Именем Господа! — Оливье перекрестился.
Из толпы отделился мужчина с выжженным знаком на лбу — беглый каторжник. Он уставился на пастуха мутными, белыми глазами.
— Не кричи, дед. Мы из Кана. Город горит. Англичане не приходят, потому что ихних тоже уже нет. А мы… мы просто идём туда, где ещё не воняет.
— От вас уже воняет, — выдохнул Оливье.
И это была правда. Запах миндаля, сладкий, удушливый, пополз от колодца к дому Жиля. Кузнец открыл дверь, и свет свечи упал на лицо каторжника. На шее у того вздулась чёрная опухоль размером с гусиное яйцо, из которой сочилась ихорная влага.
— Закрой ворота, — сказал Жиль Марго. Голос его сел.
— А как же они? Им негде…
— Мне плевать. Закрой, говорю.
Часть третья. Ночной разговор и первый костёр
В полночь Жиль сидел у камина, где догорали три берёзовых полена. Напротив, на лавке, укутанный в овчину, сидел аббат Бернар, костлявый и высокий, похожий на цаплю. Аббат пришёл без приглашения, как приходят только беда или налог.
— Ты их прогнал, сын мой, — сказал священник, помешивая угли кочергой. — А ведь среди них была беременная. Я видел.
— Я прогнал не людей, отец Бернар. Я прогнал смерть. Вы бы поступили так же.
Священник покачал головой. Капюшон упал, открыв тонзуру, блестящую, как ледяная лужа.
— Поступать «как я» — значит хоронить по чину. А я этим утром похоронил троих. У них не было чумы, Жиль. У них была простая гнилая горячка. А теперь…
— А теперь вы дрожите.
— Да. Потому что я видел, как умер епископ в Авиньоне. У него лопнули паховые железы, и он проклял папу, прежде чем чёрная кровь хлынула у него из ушей. Это не горячка. Это бич, которого не было со времён Моисея.
В этот момент из спальни донёсся всхлип. Тонкий, почти звериный. Марго.
Жиль встал, опрокинул табурет.
— Пьер?
— Он дышит с трудом, — сказала Марго, появляясь в дверях. В руках она держала холщовую тряпицу. — Я вытирала ему пот. Посмотри.
Она поднесла ткань к свече. На белом полотне остались не жёлтые пятна пота, а тёмно-бурые, почти чёрные разводы, и в них — мелкие зёрна. Как песок. Или как пепел.
— Это не пот, — прошептал аббат. — Это его внутренности плавятся. Господи, помилуй нас.
Жиль вырвал тряпку из рук жены, швырнул в огонь. Ткань вспыхнула не жёлтым, а зелёным пламенем.
Часть четвёртая. Эпидемия в доме
Через три дня кузница Жиля стала похожа на лазарет в аду. Пьер умер на рассвете — тело мальчика сжалось до размеров грудничка, кожа обернулась вокруг костей, как пергамент вокруг свитка. Марго, рыдая, попыталась зашить сына в саван, но игла ломалась, потому что плоть стала твёрдой, как древесная кора.
— Оставь, — сказал Жиль, сам не узнавая своего голоса. — Его сожгут. Всех сожгут.
— Ты не посмеешь. Он мой сын. Он христианин!
— Он наша плоть, Марго. А плоть гниёт. Если мы его зароем, черви разнесут заразу по всей округе. Придёт лордов человек, и он сожжёт не только Пьера, но и дом. И нас вместе с ним.
На пороге возник сосед Гийом, бородатый, с красным лицом. Он держался за дверной косяк, потому что колени его дрожали.
— Жиль… у меня жена. У неё пятна на бёдрах. Большие, как тарелки. Что делать?
— Уезжай, — сказал кузнец, не оборачиваясь. — Увози её в горы. Пока снег не закрыл перевалы.
— В горы? Там волки.
— Волки не заражают. А здесь… — Жиль обвёл рукой комнату, где на полу лежало тело его сына, а в углу кашляла кровью девятилетняя дочь Жанна. — Здесь уже всё кончено.
Гийом покачнулся и ушёл. Через час его дом задымил — он поджёг его сам, вместе с женой внутри. Крик был недолгим.
Часть пятая. Бегство и ледяной пейзаж
Жиль решил бежать. Не от страха — от отчаяния. В ночь, когда луна спряталась за тучи, он запряг единственную лошадь, посадил Марго и едва живую Жанну в телегу. Сверху набросал сена, овечьих шкур. Аббат Бернар отказался.
— Беги, сын мой, — сказал он, стоя на паперти с кадилом, в котором вместо ладана тлел можжевельник. — Я останусь. Кому-то надо запирать церковь, когда придёт последний.
— Последний, отец? Последний христианин?
— Последний живой, Жиль. Разницы нет.
Телега загрохотала по замёрзшей колее. Дорога шла через поле, где летом колосилась рожь, а теперь торчали мёрзлые стебли, похожие на копья погибшего войска. Ветер нёс из деревни запах дыма и варёного мяса — люди сжигали всё, до чего дотрагивался больной.
Марго молчала. Дочь Жанна открыла глаза и вдруг сказала чётко, ясно:
— Папа, я вижу дедушку. Он стоит у той берёзы.
— Дедушка умер два года назад, — ответил Жиль, хлестнув лошадь.
— Я знаю. Он говорит, что в той долине, за лесом, люди ещё не болеют. Но чтобы туда пройти, надо сжечь всё, что мы везём.
Лошадь заржала и встала. Жиль посмотрел вперёд. За лесом, на склоне холма, горел костёр — не погребальный, а живой. Рыбацкий. Значит, кто-то ещё жив.
Часть шестая. Последний диалог у воды
Они добрались до реки Лань-Морт к полудню. Лёд на реке был тонок, но рыбацкая лодка, привязанная к старой иве, стояла на мели. Из лодки вылез человек. Старый, жилистый, с удочкой и ножом за поясом.
— Ты, — сказал он Жилю, — прокажённый?
— Нет. У нас девочка больна.
— А, ну это другое. — Рыбак сплюнул. — Имя моё Жан-Пустырь. Я тут живу один тридцать лет. И чума меня не берёт, потому что я каждый день пью настой из хрена и полыни. Зелье такое знаю.
— Помоги, — прошептала Марго.
— Ничем не помогу. Но одну вещь скажу: там, на том берегу, нет ни моровой язвы, ни чёрных опухолей. Потому что там нет людей. Одни волки и замок, где в прошлом веке всех скосил грибок на ржи. Идите туда, если хотите. Только девочку оставьте.
— С ума сошёл? — Жиль схватил рыбак за ворот.
— Это вы сошли, кузнец. Девочка уже умерла. Посмотри на неё.
Жиль обернулся. Жанна сидела в телеге, закутанная в шкуры, но её глаза были открыты и смотрели в небо без движения. Веки не моргали. Грудь не дышала. Она умерла тихо, пока отец торговался с рыбаком.
Марго завыла — долго, протяжно, как волчица, у которой отняли щенка. Её крик разбил тишину замёрзшей реки, и лёд треснул длинной, чёрной змеёй.
Эпилог. Пепел предков
Весной 1350 года, когда чума отступила на север, в долину Луары пришли люди. Королевские писцы, закутанные в маски с клювами, переписывали уцелевших. Им нужны были налоги. Мёртвые не платят.
В деревне Сен-Мартен-ле-Ренар из ста тридцати душ осталось двадцать три. Ни один дом не стоял целым. На месте кузницы Жиля вырос шиповник — красный, жирный, словно политый кровью.
Колодец, у которого Оливье встретил беженцев, завалили камнями. Говорили, что вода в нём до сих пор пахнет миндалём.
И только один человек — бывший кузнец Жиль де Корбей — не числился ни среди живых, ни среди мёртвых. Одна старуха, нашедшая приют в горной пещере, клялась, что видела его на перевале. Он шёл на восток, неся на плечах лопату. Он не нёс ни еды, ни оружия. Только лопату.
— Куда ты, Жиль? — спросила она.
Он обернулся. Лицо его было покрыто оспинами и пеплом.
— Копать. Мои предки зарыли здесь чуму сто лет назад. Они думали, что земля переваривает смерть. А она её хранила. Я иду вскрыть их могилы и сжечь всё до последней кости. Может быть, тогда Бог увидит, что мы поняли.
Она хотела спросить: «Что поняли?», но кузнец уже исчез в снежной крупе. И больше его никто никогда не видел.
А в головах у тех, кто слышал эту историю, навсегда остался звук — не звон колокола и не плач. А глухой, тяжёлый удар лопаты о мёрзлую землю. И запах миндаля, который не выветривается даже спустя семь веков.
