Тишина в императорских покоях стояла такая глубокая, что Екатерина слышала, как потрескивают свечи в золочёных канделябрах. Она задержалась перед огромным венецианским зеркалом, занимавшим почти всю стену её личного будуара. Это зеркало было подарком французского посла, прибывшим в Петербург накануне её восхождения на престол. Теперь, двенадцать лет спустя, оно отражало не ту решительную молодую немку, что когда-то свергла собственного мужа, а императрицу в полном расцвете сил. В сорок четыре года Екатерина Великая всё ещё сохраняла ясный взгляд, высокий лоб и ту особую, почти неуловимую улыбку, которую придворные называли «зерцалом души». Но сегодня ночью зеркало показывало нечто иное — тени, залёгшие под глазами, напряжённые плечи, нервно сжатые пальцы, унизанные перстнями.
Она повернулась к секретарю, Ивану Бецкому, который с величайшей осторожностью положил на мраморный столик стопку бумаг.
— Это всё, Ваше Величество. Донесения из губерний, последние отчёты Комиссии об Уложении, письма от губернаторов. И вот это, — он помешкал, протягивая небольшой футляр, — доставлено курьером из Царского Села.
Екатерина медленно взяла футляр. Внутри, на тёмном бархате, лежало небольшое ручное зеркальце в серебряной оправе. Она поднесла его к свету и увидела в глубине амальгамы странное, едва заметное мерцание, словно там, за тонким стеклом, таился другой мир. На обратной стороне была выгравирована надпись: «Пусть видит тот, кто ищет».
— Кто доставил? — голос Екатерины прозвучал резче, чем ей хотелось.
Бецкой замешкался.
— Неизвестный, государыня. Оставил у ворот, сказав, что это лично для вас. Стража пыталась задержать, но он словно растворился в ночи.
Императрица долго не отрывала взгляда от зеркальца. В её памяти неожиданно всплыли слова покойного графа Бестужева, который когда-то в приступе старческой откровенности прошептал ей: «Власть — это зеркало, матушка. Она показывает не то, что есть, а то, что хотят видеть люди. Беда в том, что со временем и вы сами начнёте в него верить».
Она задумалась о том, как долго она смотрится в это зеркало власти. Оно было повсюду: в льстивых речах послов, в подобострастных взглядах фрейлин, в одах Державина, в победах Румянцева и Потёмкина, в каждой новой губернской реформе и каждом указе. Оно отражало просвещённую монархиню, ученицу Вольтера, «Северную Семирамиду», созидательницу законов. Но что, если перевернуть это зеркало? Что скрывается на его обратной стороне?
Эти мысли нарушил деликатный стук в дверь. Вошла её любимая камер-фрау, Авдотья Степановна, и сообщила, что в приёмной её ожидает некая просительница. Несмотря на поздний час, Екатерина распорядилась просить. В конце концов, она давно взяла себе за правило лично принимать челобитные от подданных, особенно от тех, кто не имел доступа к громоздкой бюрократической машине империи.
Женщина, вошедшая в будуар, была старой и согбенной, но глаза её светились ясным, почти юношеским светом. Одежда её была бедна, но опрятна, а на груди, поверх тёмного платка, висел медальон, показавшийся Екатерине смутно знакомым.
— Матушка государыня, — голос просительницы был тих, но твёрд, — я пришла не за милостью для себя. Я пришла, чтобы показать тебе то, что ты теряешь.
Екатерина напряглась, но не показала раздражения. Она привыкла к дерзким речам — при дворе их было предостаточно, пусть и облечённых в шёлк и бархат.
— Говори.
Женщина не спеша расстегнула медальон и вынула из него крошечный осколок зеркала. Он был острым, с неровными краями, и внутри него, казалось, застыл дым. Она поднесла его к свече, и вдруг по всей комнате заплясали отблески, превращаясь в живые картины на стенах.
— Смотри, великая императрица. Смотри на то, что отражает твоя власть там, в твоих губерниях, куда ты не заглядываешь.
Екатерина увидела грязную деревенскую избу, где крестьянка с измождённым лицом баюкала мёртвого младенца. Увидела вереницу людей в цепях, гонимых по тракту. Увидела помещика, с жестокой улыбкой подписывающего бумаги на продажу крестьян в рекруты. Увидела голод и холод, бескрайние пространства, где закон был лишь звуком, уносимым ветром. Это была её империя. Та, о которой она писала Вольтеру, что в ней «все счастливы». Но это было не то, что она хотела видеть. Екатерина Великая побледнела и отшатнулась.
— Что это за колдовство? Ты кто? — голос её дрогнул впервые за долгие годы.
Женщина горько усмехнулась.
— Я — твоя совесть. Или, если угодно, память. Много лет назад, будучи ещё юной принцессой Софией, ты мечтала о свободе, о справедливости, о просвещении. Ты взахлёб читала Монтескьё и верила, что закон выше монарха. Теперь повсюду твои портреты, но люди видят в них лишь золотую клетку для собственной нищеты. А ты видишь только то, что хочешь видеть. Власть сделала тебя слепой.
Но Екатерина не была бы собой, если бы позволила страху или гневу взять верх. Она быстрым движением выхватила странное ручное зеркальце из футляра и направила его на старуху. Та вздрогнула и умолкла, а отражения на стенах поблекли. Императрица пристально всмотрелась в лицо гостьи и вдруг поняла: это была она сама. Не та, что сейчас стояла в роскошном будуаре, а та, юная, из ангальт-цербстского прошлого, с идеалами, не замутнёнными цинизмом власти. Старость исказила черты, но в глубине глаз жил тот же самый огонёк надежды, который горел в ней, когда она впервые ступила на русскую землю.
— Я поняла, — прошептала Екатерина. — Ты — это я. Вернее, та, кем я могла бы стать. И ты приходишь, чтобы мучить меня?
— Я прихожу, чтобы предупредить, — ответила старуха. — Зеркало, которое ты держишь в руках, обладает свойством показывать не ложь, а правду. Но оно же может стать и проклятием, ибо правда власти слишком тяжела для одного человека. Твой друг Дидро говорил тебе, что монархия без просвещения — это деспотия. Ты начинала путь просвещённой государыни, а превращаешься в ту, кого когда-то презирала. Восстание Пугачёва было не просто бунтом черни, это был крик твоей земли, которую ты не слышишь за звоном балов.
Это был жестокий удар. Екатерина подошла к окну и распахнула тяжёлые портьеры. За окном спал Петербург, её творение, её гордость. Эрмитаж, Смольный, гранитные набережные. Но где-то там, за городской чертой, начиналась та самая Россия, которую она так стремилась упорядочить своими «Наказами» и комиссиями. Россия, которая всё ещё жила по законам жестокости и невежества. Её ли это вина? Или вина самой истории, того необъятного континента, который невозможно перестроить за одну, даже самую яркую жизнь?
Она обернулась. Старухи уже не было. Лишь лёгкое дрожание воздуха на том месте, где она стояла, да огарок свечи, внезапно погасший с лёгким шипением. Екатерина подошла к большому венецианскому зеркалу и встала напротив. Теперь она видела в нём всё. Отражение двоилось: в одной реальности она была в пышном атласном платье, с голубой лентой через плечо, с бриллиантовой короной в высокой причёске. В другой — простая крестьянка в сером, лицо изрезано морщинами, руки натружены. Две женщины, разделённые судьбой, но объединённые одной душой.
Наутро Екатерина Великая созвала внеочередное заседание Совета. Она явилась без парадных одежд, в простом, почти аскетичном платье, что вызвало шёпот среди сановников. На стол перед собой Императрица положила то самое ручное зеркальце. Князь Потёмкин, самый могущественный из её приближённых, бросил на него любопытный взгляд, но промолчал.
— Господа, — начала она, — мы провели здесь годы, создавая законы. Мы учредили губернии, мы открывали училища. Я писала трактаты и переписывалась с величайшими умами Европы. Но вчера я увидела то, что не могу передать словами: существует непреодолимая стена между нашими намерениями и реальностью. Там, — она махнула рукой в сторону окна, — империя живёт своей жизнью. Вы знали, что до сих пор в некоторых губерниях крестьян продают без земли, как скот? Что законы, которые мы так тщательно разрабатываем, доходят до волостей искажёнными, словно испорченный телефон? Что в каждом уезде есть свой маленький тиран, который кладёт под сукно мои манифесты?
В зале повисла тишина. Сановники переглядывались с недоумением. Все знали эти факты, но говорить о них вслух у трона было не принято. Потёмкин откашлялся.
— Матушка, вы слишком близко принимаете к сердцу неизбежные издержки управления столь огромным государством. Мы делаем всё возможное. Вы — светоч для всей Европы. Ваши войны победоносны, ваши земли расширяются, ваши флоты господствуют на Чёрном море. Истина в том, что государство не может быть совершенным в одночасье.
— А я думаю, — резко перебила его Екатерина, — что мы утратили способность видеть. Мы смотрим в зеркало власти и видим лишь собственное величие. Я собираюсь через неделю отправиться в путешествие по губерниям. Инкогнито, насколько это возможно. Мне надоели потемкинские деревни. Я хочу видеть настоящую Россию.
Это заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Посыпались протесты о безопасности, о государственной необходимости присутствия императрицы в столице, о том, что подобные выезды спровоцируют волнения. Но Екатерина была непреклонна. Она видела в зеркале не просто отражение своих страхов, но и призыв к действию.
Неделя подготовки прошла в суете. Было решено, что императрица поедет в сопровождении лишь небольшого отряда охраны и двух самых доверенных лиц — камер-фрау Авдотьи и графа Александра Безбородко. Маршрут пролегал через Новгород, Тверь и далее — в сторону Поволжья, туда, где ещё недавно полыхал мятеж. В дорогу Екатерина взяла с собой не только аптечку и провиант, но и дневник, в который собиралась записывать всё увиденное без прикрас.
Путешествие превзошло все её ожидания. Под видом дворянки, путешествующей по семейным делам, Екатерина Великая смогла увидеть жизнь, скрытую от глаз верховной власти. В Новгороде она побывала на рыночной площади и с ужасом услышала, что её указы о смягчении крепостного права до сих пор не вывешены в публичных местах. В Твери она наткнулась на голодную деревню, где дети были пухлые не от здоровья, а от голода, и где местный исправник, узнав о приезжей барыне, прислал к ней гонца с требованием уплатить некий налог за проезд. Екатерина лично продиктовала письмо губернатору, но не подписалась своим титулом, а лишь потребовала объяснений.
В Поволжье, в селе, стоявшем на месте одного из лагерей Пугачёва, она увидела обгоревшие усадьбы и поля, заросшие сорняками. Крестьяне смотрели исподлобья, и в их взглядах не было той любви к государыне, которую она привыкла видеть на придворных приёмах. Они не знали, что перед ними императрица, но Екатерина ясно ощущала их глухую, затаённую ненависть ко всему, что символизировало власть. Местный староста, старый солдат, потерявший ногу в Семилетней войне, сказал ей горькие слова: «Матушка, нам от ваших указов ни холодно, ни жарко. Помещик издалека, а исправник близко. Так исправник и есть наша власть».
Екатерина долго не могла уснуть после этих слов. Она сидела у окна постоялого двора, глядя на бескрайнее звёздное небо, такое же равнодушное, как и её собственная власть. Достав из саквояжа таинственное ручное зеркальце, она поднесла его к глазам. На этот раз амальгама показала ей не ужасы, а простое лицо крестьянки с младенцем на руках. Женщина улыбалась. Это была простая, ничем не примечательная сцена счастья. Екатерина поняла: зеркало не просто отражает правду, оно отражает то, что она готова увидеть. И теперь, когда её взор очистился от спеси, ей открывалось будущее.
Вернувшись в Санкт-Петербург спустя три месяца, Екатерина Великая была уже другим человеком. Она не утратила властности и решимости, но в её поступи появилась новая осторожность, а в указах — язвительная прямота. Первым делом она созвала комиссию по пересмотру губернской администрации и, невзирая на сопротивление аристократии, провела серию реформ, ограничивающих произвол на местах. Она ужесточила контроль над исполнением указов и учредила специальный штат сенатских ревизоров, которые должны были инкогнито объезжать губернии и докладывать лично ей. Это вызвало бурю негодования, но Григорий Потёмкин, всегда бывший ей опорой, сказал однажды вечером в её кабинете:
— Матушка, ты перевернула зеркало. Теперь вся империя заглядывает в него и ужасается. Но ужас — это первый шаг к прозрению. Ты не просто императрица, ты — архитектор будущего, даже если фундамент приходится закладывать заново.
Она наградила его долгим, проницательным взглядом и тихо произнесла: «Архитектор должен знать не только чертежи, но и глину, из которой лепят кирпичи. Я, Екатерина, узнала эту глину. Она груба и неподатлива, но из неё можно построить что-то великое». В этом диалоге и была суть произошедшего в ней переворота: Екатерина Великая наконец поняла, что подлинная власть — это не сияние в зеркале славы, а способность выдерживать правду, какой бы горькой она ни была. Просвещённый абсолютизм, который она проповедовала, мог стать реальностью лишь тогда, когда монарх не боится увидеть собственное отражение без прикрас.
Странное зеркальце она приказала вмонтировать в основание своего трона, обратной стороной наружу. Садясь на трон каждое утро, императрица могла незаметно коснуться его рукой и вспомнить о том, что истинная власть — не в блеске короны, а в твёрдости духа, готового видеть и исправлять несовершенства. Она продолжала писать Вольтеру, но теперь её письма стали менее триумфальными и более задумчивыми. В одном из посланий она обронила фразу, которую потомки сочтут пророческой: «Империя — это не парадный портрет, а зеркальный лабиринт, в котором так легко заблудиться, если смотреть только на себя».
С годами Екатерина Великая всё реже улыбалась, но глаза её обрели ту особую глубину, которую замечали все, кто с ней встречался. Она больше не боялась своего отражения, потому что научилась видеть за ним не только императрицу, но и женщину — уставшую, разочарованную временами, но всё ещё полную решимости вести эту огромную, противоречивую страну к свету. Зеркало власти, лежавшее в основании трона, осталось немым свидетелем её долгого правления, напоминая: истина — это роскошь, которую может позволить себе лишь тот, кто готов принять её последствия.
И когда в ноябре 1796 года её сердце остановилось, а в Зимнем дворце воцарилась скорбная суета, никто из придворных не заметил, как в глубоком подвале, где хранили старую мебель, треснуло ручное зеркальце. По его поверхности побежали тонкие, как паутина, трещины, и свет, разбившись о них, рассыпался тысячей искр, угасших в пыли веков. То была не поломка, а освобождение: правда, которую увидела Екатерина Великая, больше не нуждалась в зеркалах.
