Сентябрь в Форксе всегда пахнет прелой листвой и обещанием дождя. Но в этом году запах другой — сладковато-пряный, почти невесомый, он пробуждает во мне что-то древнее, дремавшее столетиями. Я стою у окна своей новой спальни, смотрю на стену леса напротив, и чувствую его взгляд прежде, чем вижу фигуру. Белая кожа, странная в этом сумрачном мире зелени, глаза цвета расплавленного меда — они смотрят прямо на меня с противоположной стороны поляны, которую отец называет задним двором. Я задерживаю дыхание, а он медленно отступает в тень. Мой личный монстр. Мой Эдвард.
До переезда к Чарли я не знала, что в тихих городах живут кошмары. Чикаго был слишком шумным, чтобы заметить их присутствие; там монстры носили деловые костюмы и улыбались вам в метро. Здесь же, среди вековых елей и перманентной мороси, граница между мирами тоньше папиросной бумаги. Форкс — место, где мифы не спрашивают разрешения войти в вашу жизнь. Они просто приходят.
Когда я впервые увидела его в школьной столовой — бледного, совершенного, с глазами-янтарем, которые на секунду встретились с моими и вспыхнули такой яростной, голодной чернотой, что у меня перехватило дыхание, — я поняла: это конец. Конец моей обычной жизни. Его семья сидела за отдельным столом, пятеро нечеловечески красивых существ, которые почти не прикасались к еде. Элис, миниатюрная и грациозная, улыбнулась мне так, словно знала меня вечность, и внутри меня что-то оборвалось и снова срослось неправильно. Эдвард смотрел на меня, и в этом взгляде я прочитала приговор. Мой. Только мой монстр. Такие не делятся.
Чарли встретил меня новостью об убийстве в Резервации. Местный рыбак, старый Сэм Ули, найден на берегу с разорванным горлом. Животные так не убивают, сказал шериф, но следователь из Сиэтла списал все на медведя. Я думала об Эдварде, о том, как его ноздри раздувались, когда я проходила мимо в столовой, и о древнем инстинктивном страхе, который рождался где-то в подкорке. Мне стоило бежать. Вместо этого я ждала ночи у окна.
Первый разговор случился через неделю. Я шла из школы одна, потому что мой старенький пикап заглох на подъезде, и Чарли обещал забрать его после смены. Дорога петляла между деревьями, а солнце, редкое в этих краях, вдруг прорвало облака и залило асфальт жидким золотом. И тогда я увидела его снова. Эдвард стоял посреди дороги, и в этом невозможно ярком свете его кожа… засияла. Буквально. Тысячи крошечных бриллиантовых искр рассыпались по его лицу и рукам, словно его тело состояло из звезд. Я застыла, не в силах отвести взгляд. А он смотрел на меня с ужасом и отчаянием, и впервые за долгое время я увидела не монстра, а кого-то бесконечно одинокого и потерянного.
«Ты видишь,» — сказал он почти беззвучно. Не вопрос.
«Ты — вампир,» — слова сорвались с губ прежде, чем мозг успел их одобрить. По его лицу пробежала тень: боль, облегчение, жажда.
«Хуже,» — он покачал головой и сделал неуловимый шаг ближе, хотя расстояние между нами было метров десять. «Я — твой персональный круг ада, Изабелла. Тебе следует держаться от меня подальше.»
Но мы оба знали — поздно.
История началась в 1918-м, когда мир умирал от испанки, а семнадцатилетний Эдвард Мейсон умирал в чикагской больнице, глядя в глаза собственной матери. Она умоляла врача спасти сына. Врач, Карлайл, не был простым человеком — он был вампиром, который искал способ облегчить свою вечную жажду через медицину. Он не мог вылечить, но мог дать другой вид жизни. Вечной. Сверкающей. Голодной.
«Моя мать знала,» — говорил Эдвард позже, когда мы сидели на мшистом валуне в лесу, и его холодные пальцы едва касались моей руки. «Она боялась Карлайла, но еще больше боялась моей смерти. Последнее, что она сказала…» Его голос прервался, хотя, казалось бы, существо, лишенное необходимости дышать, не должно запинаться. «Она сказала: “Будь хорошим”. Я пытаюсь. Каждый день. Но рядом с тобой…»
Рядом со мной он становился другим. Глаза темнели от охры до бездны. Голос срывался в низкое рычание. Однажды на биологии, когда меня накрыло головокружением и я случайно порезала палец о микроскоп, он сломал парту пополам. Учитель списал на заводской брак, но я видела его лицо — бледное, заострившееся, истинный лик голода. Это был момент, когда я осознала: я не влюблена в человека. Я привязала себя к созданию, которое ежесекундно борется за то, чтобы не убить меня.
Он рассказал мне про «вегетарианство» семьи Калленов — про то, как они охотятся только на животных, чтобы сохранять подобие человечности. Но в их диете не хватало силы, и инстинкты иногда брали верх. Эсми, его приемная мать, рассказывала мне, как в 1940-х Карлайл чуть не сорвался и не осушил целую семью, попавшую в метель, — их запах, смесь страха, крови и детских слез, сводил с ума. Вампирская жажда — это не голод. Это экзистенциальная потребность, вшитая в каждую клетку того, чем они стали. Это постоянная война. И Эдвард вел эту войну с 1918 года, пока в 2005-м в класс биологии не вошла я со своим проклятым запахом.
«Твой запах — лаванда и фрезия,» — шептал он мне как-то ночью, когда мы сидели на подоконнике моей спальни, и Чарли внизу храпел перед телевизором. «Но под этим… что-то, чему нет названия. Для меня ты пахнешь, как сама жизнь. Как все, чего я лишился и чего отчаянно, грешно хочу. Ты искушение, Белла. Мое личное проклятие.»
Я не могла воспринимать это как оскорбление. Быть проклятием для такого существа — странная честь.
Каллены жили за городом, в стеклянном доме, который, казалось, парил среди деревьев. Меня представили семье после того, как Эдвард спас меня в Порт-Анджелесе — история, которая также началась с запаха и закончилась тем, что четверо мужчин с нехорошими намерениями оказались на разный манер покалечены, а Эдвард сжимал меня в объятиях, граничащих с объятиями железа и дикого зверя. В ту ночь я впервые увидела его по-настоящему кровожадным. Рык, который разнесся по переулку, был не человеческим и не животным — это был звук из иного мира, где прощение не существует. Он убил бы их всех, если бы я не положила руку ему на грудь. Холодную, твердую, как мрамор, грудь, под которой не билось сердце.
«Эдвард,» — только и сказала я.
И он остановился. Его монстр слушался меня. Это было ужасающее осознание.
Элис увидела это задолго до того, как случилось. Ее предвидение — странная, ненадежная штука, зависящая от решений, — показало ей меня, держащую Эдварда на поводке его собственной воли. Джаспер, самый опасный среди них, недавний воздержанец от человеческой крови, держался от меня на максимальном расстоянии: каждая моя эмоция была для него ударом тока. «Ты чувствуешь слишком глубоко,» — сказал он мне один раз, не глядя в глаза. «Это больно. И прекрасно.» Розали, ледяная богиня, ненавидела меня. Не за то, что я человек, а за то, что я отказывалась от шанса на нормальную жизнь, который она сама потеряла. «Ты можешь иметь детей, Белла,» — сказала она мне как-то на кухне, когда остальные были на охоте. «Ты можешь стареть с тем, кого любишь. Зачем выбирать эту вечную стагнацию?» Я не нашла ответа.
Потому что я не выбирала. Меня выбрали. Или, может быть, мы выбрали друг друга в каком-то невозможном стечении обстоятельств.
Человечность Эдварда была ключом. Вопреки стереотипам, вампиры Каллены не полностью утрачивали себя. Карлайл сохранил сострадание, Эсми — любовь, Элис — радость, а Эдвард… Эдвард сохранил способность к самоистязанию. Десять лет после своего обращения он провел в одиночестве, охотясь на убийц и насильников, оправдывая свою жажду справедливостью. Он читал их мысли — его дар, умение слышать чужое сознание, — и вершил суд. Но это не принесло ему покоя. «Я пытался быть богом,» — признался он мне, когда мы сидели на скалах над океаном Ла-Пуш, и серые волны разбивались внизу. «Но боги не испытывают вины. А я… я просто слышал их последние мысли, и это ломало меня снова и снова.»
Мой разум был закрыт для него. Он не мог читать моих мыслей, и это бесило его и привлекало одновременно. «Ты — единственная тишина, которую я знаю,» — говорил он. Его дар был проклятием, постоянный шум чужих сознаний, и я, со своей немой ментальной крепостью, была для него оазисом. И, одновременно, источником величайшего искушения. Вампиры обостряют чувства человека, которого обратили, но со мной все было иначе — я родилась такой. Эдвард предполагал, что это какая-то мутация, сбой в эволюции, который делал меня невидимой для его проклятия и для его контроля. И, возможно, именно поэтому он мог быть рядом со мной, не боясь случайно убить.
Месяцы, последовавшие за нашим признанием, были смесью ужасающей близости и невыносимой фрустрации. Эдвард установил правила: никаких прикосновений, пока он не охотился, никаких поцелуев без свидетелей из его семьи, никакого риска. Его губы могли раздробить мне кости; его страсть могла разорвать сосуды быстрее, чем я среагирую. Но мы нарушали правила. Медленно, мучительно. Первый поцелуй — я инициировала его, прижавшись к его холодному рту в лабиринте кукурузного поля на ферме Блэков, куда мы ушли от школьной компании. Он замер на секунду, каменный идол с запахом осени на коже, а затем ответил с такой отчаянной осторожностью, что у меня потекли слезы. Холод его губ, запах медового вина и земли, дрожь, пробегавшая по его телу, когда он отстранялся, чтобы видеть мои глаза…
Но цена была рядом. В то же время в Резервации пропали еще двое. И на этот раз полиция нашла следы. Огромные, глубокие отпечатки в грязи, ведущие к дому жертвы и обрывающиеся прямо на пороге. Никакого медведя. Я видела лицо Чарли, когда он рассказывал об этом за ужином, — усталое, испуганное лицо человека, который столкнулся с иррациональным, но обязан составлять рапорт как для рационального мира. Квилеты из Ла-Пуша смотрели на меня странно, когда я приезжала с визитами. Джейкоб Блэк, мой старый друг, не подходил больше к пикапу поболтать — он стоял в отдалении, и в его глазах горел странный, звериный огонь. Однажды он бросил: «Ты не понимаешь, Белла. Твой парень — не единственный монстр в этих лесах. И не все монстры следуют правилам.»
Я передала это Эдварду, и впервые увидела страх в его глазах. Каллены знали о Квилетах больше, чем показывали. История вражды уходила корнями в договоры, заключенные древними вампирами и оборотнями — и да, это слово прозвучало, и мир мой снова перевернулся. Племя Квилетов было наследниками генов защитников, волков, чей долг — защищать людей от Холодных, как они называли вампиров. Джейкоб знал, что я связана с Калленами, и это делало меня врагом. Или подлежащей защите добычей. Я не хотела уточнять.
А потом мы нашли настоящего монстра.
Трекер. Джеймс. Его имя Эдвард произнес так, будто выплюнул яд. Группа кочевых вампиров — Виктория, Лоран и их лидер, охотник за острыми ощущениями Джеймс — прошла через Форкс, привлеченная запахом человечины и слухами о «цивилизованном» клане. И среди всех запахов Джеймс выделил мой. Не просто как пищу — как вызов. Его вампирский дар был чутьем не просто на запах, но на уникальность жертвы. А я была уникальна. Закрытая для чтения мыслей, пахнущая так, что даже вековые вампиры срываются, человек, приручивший одного из Калленов. Я стала идеальной добычей в его извращенной игре.
Эдвард реагировал мгновенно. Он отвез меня прочь, оставив семью для отвлечения. Мы неслись через три штата за одну ночь — его бессмертная скорость позволяла пересекать мили за минуты, и я, прижатая к его груди, чувствовала лишь мелькание тьмы и ветра. Но Джеймс был трекером. Он шел по нашему следу, как гончая. В мотеле в Аризоне, когда я проснулась от того, что Эдвард дрожал всем телом — дрожал, вампир, который не чувствует тепла! — я поняла, что это конец игры. Джеймс нашел мой старый дом в Финиксе. Он схватил и воспользовался моей матерью. Вернее, оставил сообщение — ее голос на автоответчике, запись, заставившая меня поверить, что она в плену. Я знала, что иду в ловушку. И все равно ушла.
Балетная студия моей юности, зеркала от пола до потолка, и он — рафинированный садист, который хотел не просто убить, но поиграть. Его холодные пальцы ломали мои кости, а голос, мягкий, почти интимный, описывал каждый шаг его пытки. Я помню боль — острую, белую, трансцендентную, — и свое отражение, по которому текла кровь. Помню, как сломалось что-то внутри, не только физически. Но в тот момент, когда он склонился для смертельного укуса, в зеркале позади нас отразилась молния. Эдвард. Он ворвался сквозь стену, и началось то, что я не могу описать иначе как балет апокалипсиса. Две нечеловеческие силы крушили друг друга, зеркальный дождь сыпался на нас, и в этом хаосе я теряла сознание. Последнее, что я помню, — лицо Эдварда, склонившееся надо мной, с янтарными глазами, полными такого страха и любви, что даже сейчас, спустя месяцы, я не могу думать об этом без дрожи.
Я выжила. Яд был удален до того, как распространился, мои кости срослись, но шрамы остались — и на теле, и в памяти. Каллены вернулись в Форкс только после того, как волки Квилетов удостоверились, что Виктория и Лоран покинули территорию. Мир восстановился, но иначе. Я больше не была просто девушкой, влюбленной в вампира. Я была сломанной игрушкой, которую монстры передавали друг другу, но в конце концов отстояли. Эдвард изменился. Он стал еще более осторожным, но и более… человечным. Мы научились жить с тиканьем часов — моим временным сердцебиением и его вечной жаждой.
Иногда ночью я смотрю на него. Он лежит неподвижно рядом с моей кроватью — ему не нужен сон, но он притворяется ради меня. Лунный свет касается его скул, и я вижу того юношу из 1918-го, который когда-то умирал, слушая обещание матери «быть хорошим». Он поет мне колыбельные на языках, умерших столетия назад. Его пальцы, способные превращать гранит в пыль, рисуют на моей ладони невидимые узоры. Он все еще монстр. Мой монстр. Но в мире, где грань между человеком и чудовищем размыта, где мой друг детства превращается в волка, чтобы защитить племя, а моя семья думает, что я учусь в колледже, — эта принадлежность к одному конкретному кошмару стала моей единственной реальностью.
Эдвард Каллен. Он ждал сотню лет, чтобы встретить девушку, мысли которой не мог слышать. И он нашел не просто возлюбленную, но и зеркало своей собственной потерянной человечности. А я нашла монстра, который стал моей личной, ручной, самой любимой бездной. И когда-нибудь, когда мои годы иссякнут и он склонится надо мной с предложением вечности, я скажу «да» — или «нет». Это будет мой выбор. Но пока я жива, я буду лежать рядом с ним в сумерках, слушая, как дождь стучит по крыше старого дома в Форксе, и знать, что из всех чудовищ этого мира мое — самое прекрасное. И самое проклятое. И самое мое.
