В Горниле Мира, где перерожденные пески времени смешивались с кровью бесчисленных воинов, Драмин стоял неподвижно, подобно статуе, высеченной из обсидиана и ненависти. Его двойной клинок, выкованный в тенях Преисподней, тускло мерцал алым, впитывая скудный свет этого проклятого места. Вокруг него реальность дрожала и искажалась — не от жара, а от самой природы его существа. Он был аномалией, парадоксом, рожденным из мук и колдовства, и само мироздание, казалось, испытывало отвращение к его присутствию.
Он ждал. Ждал не с терпением смертного, а с холодной, механической уверенностью существа, для которого время было столь же эластичной концепцией, как и его собственная форма. Где-то в лабиринте реальностей, сотканных для этого турнира, находилась его цель. Охотник, который сам стал дичью. Его губы, изуродованные старыми шрамами, разошлись в подобии усмешки, обнажив заостренные зубы. Это была не усмешка веселья, а рефлекс, нервный тик, сопровождающий предвкушение убийства. Предвкушение того момента, когда его клинок наконец упокоится в плоти того, кто обрек его на эти бесконечные муки.
Мысли Драмина, острые, как осколки стекла, против его воли вернули его назад, в те времена, когда он еще носил другое имя и был совсем иным созданием. Он помнил не столько события, сколько ощущения. Тепло солнца Эдении на коже. Смех дочери, звонкий, как горный ручей. Гордый профиль жены, королевы, чья красота затмевала самые смелые легенды. Это были воспоминания-призраки, мучительно прекрасные видения, которые Некромант Куан Чи оставил в его сознании не по доброте, а из изощренной жестокости. Чтобы он помнил, что потерял. Чтобы его агония была не просто физической, но и ментальной, замешанной на несмываемом стыде и ярости.
Он был воином. Генералом. Защитником своего мира. А стал — орудием его разрушения. Его руками, превращенными в когтистые лапы, он уничтожил свой собственный народ. Его имя стало проклятием, синонимом предательства, хотя само предательство было совершено над ним. Боль от этих воспоминаний была единственной константой в его агонизирующем существовании. Она жгла изнутри, словно кислота, требуя выхода. И единственным выходом была ярость. Чистая, первобытная, направленная на единственную цель. На того, кто превратил гордого эденианца в демона.
Куан Чи.
Внезапно вязкая тишина Горнила Мира была разорвана низким, вибрирующим гудением. Воздух сгустился, заряженный электричеством и магией. Драмин не пошевелился. Он знал этот звук. Знал это ощущение. Рябь на ткани реальности, возвещающая о прибытии другого бойца. Его хватка на рукояти клинка стала чуть крепче, но в остальном он остался неподвижен. Он не нападет первым. Это было ниже его, даже в этой демонической форме. Он предпочитал смотреть своей жертве в глаза. Он хотел, чтобы его враг понял, кто именно послал его обратно в Преисподнюю.
Магическая рябь сконденсировалась в фигуру, закутанную в черные одежды, с мертвенно-бледной кожей, на которой, словно черви, шевелились нанесенные тушью заклинания. Куан Чи появился из портала с присущей ему театральностью и презрительной самоуверенностью. В одной руке он небрежно покручивал амулет. В другой — не было ничего, но Драмин знал, что этот колдун вооружен куда опаснее любого воина с мечом.
На лице некроманта заиграла тонкая, понимающая улыбка. Он оглядел Драмина с видом скульптора, оценивающего свою самую удачную, но уже надоевшую работу.
— Драмин, — произнес он, и само это имя, слетевшее с его губ, прозвучало как плевок. Голос его был мягок и полон яда. — Мой верный пес. Ты так и не научился хорошим манерам. Встречаешь хозяина в полной тишине.
— Я встречаю свою жертву, — голос Драмина был скрежетом камня о камень. В нем не осталось и следа от прежнего, живого тембра. — И я не твой пес. Больше нет.
— О, но это не так, — Куан Чи обошел его по широкой дуге, и его амулет начал светиться зловещим зеленым светом. — Каждая клетка твоего существа, каждая капля ненависти, что питает твою никчемную жизнь, созданы мной. Ты — мое величайшее творение, Драмин. Орудие, которое обратило Эдению в прах. И ты снова будешь служить мне. Просто на этот раз, возможно, мне придется стереть еще несколько твоих воспоминаний.
Эти слова были спусковым крючком. Угроза лишить его оставшихся крупиц прошлого, последней нити, связывающей его с той личностью, которой он когда-то был, сорвала последние оковы с его ярости. Драмин взревел не голосом — всем своим естеством. Это был звук, в котором смешались боль целого уничтоженного мира, горе отца, убившего свою семью, и бесконечная злоба демона. Он не атаковал в лоб. Его тело, состоящее, казалось, из дыма и шипов, рассеялось в воздухе, став облаком тьмы с тлеющими алыми углями вместо глаз. В этом аморфном состоянии он скользнул к колдуну, чтобы раствориться в его тени, стать его кошмаром.
Куан Чи был готов. Он никогда не недооценивал свое творение, зная его убийственный потенциал. Секундой раньше, чем когти Драмина сомкнулись на его горле, колдун исчез во вспышке зеленого пламени, появляясь на другом конце арены. Его улыбка исчезла, сменившись маской сосредоточенной злобы.
— Снова эти детские игры? — прошипел он, выбрасывая вперед руку. С его пальцев сорвался поток мистической энергии, зеленый череп, оставляющий за собой дымный след. Заклинание врезалось в то место, где только что стоял Драмин, но бывший генерал уже обрел свою физическую форму и с нечеловеческой скоростью несся к противнику, пригнувшись к самой земле. Его двойной клинок рассекал воздух, и каждый взмах сопровождался свистом, похожим на плач.
Первый удар Драмин нанес снизу вверх, целясь от паха до подбородка. Куан Чи, использовав магию для усиления рефлексов, отклонился назад с гибкостью змеи. Его амулет засиял ярче, создавая полупрозрачный барьер, о который со звоном ударился второй клинок, пустив сноп изумрудных искр.
— Твоя ярость делает тебя сильным, — проскрежетал некромант, отталкивая Драмина волной чистой воли. Демона отбросило на несколько шагов, но он тут же восстановил равновесие. — Но также и предсказуемым.
Куан Чи начал свою смертоносную игру. Он плел заклинания, не переставая двигаться. Из земли вырвались костяные шипы, стремясь пронзить ноги Драмина. Демон с рыком перепрыгнул их, но в воздухе его встретил «Похититель черепов» — призрачная зеленая рука, которая вцепилась ему в грудь и с силой швырнула о ближайшую скалу. Удар был такой силы, что камень треснул.
Драмин зарычал от боли, но упал на ноги. Его собственная извращенная физиология, дар темной магии, позволяла ему выдерживать невероятные травмы. Боль была лишь топливом. Он оттолкнулся от скалы и перешел в наступление. Теперь он использовал свои способности. Он выбросил руку, и из его ладони вырвался шар багровой энергии — сгусток чистой ненависти. Куан Чи легко парировал его амулетом, но Драмин уже исчез в облаке тьмы.
Колдун закрутил головой, пытаясь предугадать появление противника. На этот раз Драмин возник не позади, а прямо перед ним, материализовавшись из собственной тени, которую отбрасывал сам Куан Чи. Его кулак, усиленный демонической силой, врезался в челюсть некроманта. Раздался хруст, и колдун, потеряв на секунду ориентацию, отшатнулся. Драмин воспользовался этим мгновением. Его клинок описал смертоносную дугу, целя в запястье руки, державшей амулет.
Но рефлексы, отточенные веками, спасли Куан Чи. Он успел выставить блок, и клинок лишь распорол рукав его одежды, окрасившись в черную кровь колдуна. Взревев от гнева, Куан Чи сжал свободную руку в кулак, и Драмина пронзила невыносимая боль. Некромант не просто причинял физические страдания — он напрямую воздействовал на ту темную магию, что составляла тело Драмина, заставляя ее вибрировать и разрывать саму себя.
Драмин упал на одно колено, сжав голову руками. Его тело шло рябью, то становясь почти прозрачным, то вновь обретая плотность. Каждая клетка кричала. Это была та боль, которую он чувствовал во время своего превращения. Боль, преследовавшая его в кошмарах. Куан Чи навис над ним, как палач.
— Ты — ничто, — прошептал он, усиливая давление. — Ты был создан, чтобы подчиняться. Твоя воля — иллюзия. Сейчас я выжгу ее дотла, и ты снова будешь моим верным цепным псом по кличке Драмин.
Но в этот момент, на самом дне агонии, Драмин нащупал то, что колдун не смог уничтожить. Не просто гнев. Не просто ненависть. Это была память. Кристально чистая, яркая, незамутненная. Он не увидел свою дочь, бегущую по лугу. Он увидел себя. Не демона, не генерала. Просто себя, стоящего на вершине башни в столице Эдении. Он смотрел на свой мир и чувствовал ответственность. Чувствовал долг. И это чувство было сильнее любой магии, потому что оно было сутью его личности. Стержнем, который не смог переплавить даже адский огонь.
И тогда он перестал сопротивляться боли. Он принял ее. Он позволил магии Куан Чи заполнить себя до краев. А затем, сконцентрировав всю свою демоническую суть, он сделал то, чего колдун никак не ожидал — он обратил эту силу против ее источника.
С ревом, который был больше похож на звук разрываемой ткани реальности, Драмин выбросил вперед обе руки. Из его тела выплеснулась не его собственная, а поглощенная им энергия Куан Чи, смешанная с его демонической аурой. Получился непредсказуемый, дикий взрыв, который отбросил некроманта в центр арены. Его черные одежды дымились, а с подбородка капала кровь.
Ошеломленный, Куан Чи попытался подняться, но Драмин уже был над ним. Его фигура заслонила собой весь свет. Он не стал ничего говорить. Слова были не нужны. Его глаза, горящие подобно углям, сказали все. В них больше не было смятения. В них была ледяная, спокойная решимость.
Драмин атаковал. Это была не бездумная рубка. Это была хирургия. Каждое его движение было выверенным, смертоносным и, что самое страшное для Куан Чи, тактически безупречным. Сказывался опыт генерала, дремавший под личиной демона. Драмин финтил, обходил магические ловушки, провоцировал колдуна тратить энергию, заставлял его ошибаться.
Куан Чи, теряя контроль над боем, пошел ва-банк. Он создал десятки своих иллюзий, которые окружили Драмина. Все они двигались синхронно, все одновременно плели заклинания. Арена превратилась в ад из зеленого пламени, костяных осколков и криков боли. Драмин закружился в смертельном танце, разрывая фантомов одного за другим, но на месте каждого поверженного возникал новый.
— Вечность! — прошипел Куан Чи, — Ты можешь сражаться вечно, но я могу создавать их вечность!
И тогда Драмин остановился. Он закрыл глаза. Он перестал полагаться на зрение, которое лгало. Он обратился к своему другому, проклятому дару — способности чувствовать темную магию. Каждая иллюзия была просто оболочкой, наполненной малой толикой силы. Но настоящий Куан Чи, с его амулетом, был сгустком чистой, концентрированной тьмы. Увидев истинную картину мира своим внутренним взором, Драмин рванул вперед, игнорируя десятки фантомов, проходя сквозь них, как сквозь дым.
Настоящий колдун не успел среагировать. Двойной клинок Драмина пронзил его грудь с тошнотворным влажным звуком. Время замерло. Иллюзии рассеялись, словно утренний туман. Куан Чи захрипел, схватившись за лезвие голыми руками. Кровь хлынула из его рта. Его глаза, полные ненависти и удивления, встретились с глазами Драмина.
— Ты… умрешь со мной… — прохрипел он, вкладывая последние силы в амулет, который начал пульсировать, как сердце. — Это место… Горнило Мира… оно схлопнется… Я запру тебя здесь навсегда…
Драмин наклонился к самому уху колдуна. Его голос был тих, но в нем звучала вся боль и все освобождение мира.
— Я уже живу в аду, колдун. Каждая секунда моего существования — это мука. Ты не можешь запереть меня там, где я и так нахожусь. Но я с радостью пожертвую собой, чтобы закрыть эту дверь за тобой.
С этими словами он провернул клинок, и тело Куан Чи обмякло. Амулет в его руке взорвался ослепительной вспышкой, и сама реальность вокруг начала скручиваться в воронку небытия. Драмин не побежал. Он стоял над телом своего мучителя и смотрел, как мир вокруг него исчезает, превращаясь в белую пустоту. На его лице, впервые за долгое время, отразился не гнев и не боль. А покой. Тихий, глубокий покой.
Он не знал, сколько прошло времени. Вечность? Мгновение? В белой пустоте этих понятий не существовало. Он просто существовал, лишенный формы и ощущений, как мысль без носителя. Но постепенно белизна начала обретать оттенки. Сначала появился звук — шум, похожий на гигантский выдох. Затем — ощущение движения, падения. И, наконец, сильный удар и яркий, слепящий свет.
Драмин застонал. Боль — реальная, физическая боль от ушиба спины — вернулась к нему. Это было… ново. Это было по-другому. Он открыл глаза. Над ним было небо. Ярко-голубое, с редкими белыми облаками. Небо, которое он помнил. Небо Эдении. Но оно было другим. Слишком… нетронутым. Он повернул голову. Он лежал на каменной плите в центре какого-то ритуального круга, высеченного прямо в скале. Круг был старым, очень старым, и явно нефункционирующим. Его двойной клинок лежал в нескольких метрах от него, на траве.
Трава. Драмин протянул свою когтистую руку и коснулся ее. Она была прохладной и мягкой. Он сел, превозмогая боль и дикую слабость во всем теле. Вокруг простирался цветущий луг. Вдалеке виднелись стены города, но не того, который он помнил. Архитектура была похожа, но линии были более плавными, более совершенными. Это была Эдению, но другая. Новая. Или, что более вероятно, старая. Очень старая.
Сработало заклинание Куан Чи, но не так, как он планировал. Взрыв схлопывающейся реальности не уничтожил Драмина и не запер его. Он выбросил его, как щепку из водоворота, в другое время. В прошлое. В Эдению, которая еще не знала ужаса вторжения Шао Кана, предательства и геноцида.
Драмин встал. Его тело все еще было телом демона. Он чувствовал все ту же темную силу, бурлящую внутри. Но воля его была полностью свободна. Оковы Куан Чи спали вместе со смертью колдуна. Он поднял свой клинок и убрал его в ножны за спиной. Что теперь? Напасть на этот город? Завершить то, что он начал когда-то? Эта мысль мелькнула на краю сознания и тут же исчезла. Нет. В том, другом мире, он был орудием. Здесь он мог стать кем угодно, но не орудием.
Он мог стать стражем.
Возможно, ему никогда не смыть кровь со своих рук. Возможно, его демоническая внешность навсегда сделает его изгоем. Но он знал будущее. Он знал, какие угрозы придут в этот райский уголок. Шао Кан. Шиннок. Сам Куан Чи, который где-то в это время только начинает свой путь во тьме. Драмин мог стать кошмаром для этих угроз. Тенью, которая защищает свет. Искупление. Это слово кольнуло его сердце. Возможно ли оно для такого, как он? Он не знал. Но он знал, что у него есть цель. И эта цель не даст ему сойти с ума от горя и ненависти.
Он поднял голову к солнцу, чье тепло он так ясно помнил. На его лице заиграла тень улыбки. Он сделал первый шаг по направлению к городу, не для того чтобы разрушать, а для того чтобы наблюдать. Он найдет уединенное место. Он изучит этот новый старый мир. И он будет ждать. Время у него есть. В конце концов, он — Драмин, проклятый и перерожденный. И его время только началось.
