Дочь сбежала с сыном того кто меня предал

Современная деревенская мелодрама, где тихая жизнь в поселке оборачивается жестокой проверкой на прочность. Лера, уставшая от одиночества женщина, позволила себе влюбиться в городского гостя, но застала его в объятиях молодой блондинки. В ту же ночь выясняется, что их дети сбежали вместе, и теперь им, двум врагам, предстоит прочесать ночной лес. Им придется объединить усилия, чтобы найти подростков, пока те не натворили бед, а старые обиды не сгорели в холодном тумане окончательно.
Дочь сбежала с сыном того кто меня предал

Ледяной свет неоновой вывески «Продукты 24» бьет прямо в глаза, заставляя щуриться. Смотрю, как мужчина, в которого я успела влюбиться, обнимает за талию эффектную молоденькую блондинку, ненамного старше моей дочери.

Та жеманно прижимается к его боку, улыбаясь пухлыми губами. Мужчина замечает меня и равнодушно усмехается, будто напоминая, что ничего мне не обещал. Словами да. А поцелуями, прикосновениями, хриплым шепотом обещал так много всего. Оказалось, врал. Не нужно ему мое сердце, он его легко растоптал. Отворачиваюсь, не показывая, как мне больно. Плевать, Лера. Ну да, вляпалась ты, как глупая малолетка. Хотя давно уже не в том возрасте. Но ничего, я справлюсь, как и всегда. Как много раз до этого. А предателей лучше сразу вычеркивать из своей жизни. Даже если потом они снова начнут настойчиво ломиться в нее. — Так ты знаешь, где твоя дочь? — спрашивает этот хам. Его голос выдергивает меня из оцепенения, но уже не у крыльца магазина, а на моем собственном пороге, три часа спустя. В руках он мнет пустую пивную банку, а в глазах нет ни капли вчерашней нежности. Только глухая, тяжелая ярость. — Стася ночует у подруги. Да что случилось, скажите уже! — голос срывается на визг, я ненавижу себя за эту панику. — А то, что ни у какой подруги ее нет. Они с моим оболтусом сбежали. — Он делает шаг в сени, заполняя собой тесное пространство. От него пахнет дешевым табаком и чужим сладким парфюмом той самой блондинки. — Сбежали? Куда? Зачем? — туплю я. Это какой-то бред. Мой мозг отказывается складывать два и два: мой побег от реальности в его руки и побег моей дочери из дома. — С того, — огрызается он, — возомнили себя Ромео и Джульеттой. Первая, мать его, любовь. И конечно злые родители. — Какая еще любовь? Да они терпеть не могут друг друга! — напоминаю ему причину, по которой мы уже встречались месяц назад, когда его сын разбил Стасе телефон.


Утро в нашем дачном поселке всегда пахнет мокрой травой и остывающим кирпичом. Я привыкла измерять время по ударам молотка дяди Коли за забором и гудку пятичасовой электрички. Моя жизнь — это ровная линия: работа бухгалтером в городе, грядки здесь, по выходным — стирка и звонки взрослой дочери в Москву. Ровная, серая, безопасная линия, пока в соседний дом, пустовавший пять лет, не въехал Илья.

Он появился в конце мая, когда яблони только отцвели. Широкоплечий, наглый, с вечной трехдневной щетиной и старым внедорожником, который он чинил прямо на траве, не стесняясь моих любопытных взглядов. Мы столкнулись у колонки. Он протянул мне тяжелое эмалированное ведро, пальцы коснулись моих, и по руке прошел ток.

— Тяжелое для таких рук, — хрипло сказал он, разглядывая меня без стеснения. Я должна была одернуть его. Сказать, что мне сорок два, у меня взрослая дочь и ипотека. Но вместо этого я глупо улыбнулась и позволила ему донести ведро до моего крыльца.

Предзнаменование произошло в ту же ночь.. Я вышла на крыльцо за забытым телефоном и увидела, как Илья стоит посреди своего заросшего участка и смотрит на мой дом. В руке он держал не сигарету, а мой старый эмалированный ковшик, который я утром забыла у колонки. Он просто стоял и смотрел на мои темные окна, сжимая в руке эту нелепую посудину, как самую большую драгоценность. С того вечера начался морок. Его руки на моей талии в темноте бани, куда он пришел «за солью». Его хриплый шепот на сеновале, куда мы пробирались, как подростки, боясь скрипучих ступенек. Он говорил, что в городе его задушила ипотека и бывшая жена-стервятница, что здесь, под моим старым абажуром, он впервые задышал. Я глотала эти слова, как обезвоженный путник глотает воду. Я знала, что это самообман. Знала, что мужики вроде него не женятся на женщинах с прицепом, даже если прицепу уже двадцать лет. Но тело предавало разум каждый раз, когда он вжимал меня в стену сарая.


Цена дешевых духов

Вывеска «Продукты 24» мигает, грозя погаснуть. Блондинка что-то щебечет ему на ухо, и он смеется. Громко, раскатисто. Так он смеялся, когда я, задыхаясь, стаскивала с него мокрую от дождя куртку в прошлую среду.

Я разворачиваюсь и иду к своей калитке. Ноги ватные. Внутри все выжжено дотла. Пусть катится. Предателей вычеркиваем. Я захожу в дом, с грохотом швыряю сумку на тумбочку. В доме пахнет корвалолом и моим унижением.

Звонок в дверь раздается, когда я наливаю себе коньяк. Прямо в чайную чашку с отбитой ручкой. На пороге стоит Илья. Один. Без блондинки, без наглой ухмылки. Лицо серое, под глазами залегли тени. Пальцы, которыми он еще недавно гладил мою шею, мелко подрагивают. — Так ты знаешь, где твоя дочь? — Стася ночует у подруги, — отвечаю я машинально, пытаясь запахнуть на груди халат. — У Ленки, на соседней улице. Да что случилось, скажите уже! — А то, что ни у какой подруги ее нет, — он отталкивает меня и проходит в кухню. Глотает воздух ртом. — Я обзвонил всех. Я был у Ленки. Дверь закрыта, свет не горит. Мать ее в панике. — Сбежали? Куда? Зачем? — туплю я. Это какой-то бред. Моя Стася — домашняя девочка, она боится пауков и темноты. Она не сбегает. — С того, — он бьет кулаком по столу, чашка с коньяком подпрыгивает, — возомнили себя Ромео и Джульеттой. Первая, мать его, любовь. И конечно злые родители. Мой Димка тоже дома не ночевал. Я нашел его смарт-часы через геолокацию. Они в лесу, за старым карьером. Четыре часа назад там был сигнал. — Какая еще любовь? — истерично смеюсь я. — Да они терпеть не могут друг друга! Я помню, как твоя мать орала на весь поселок, что Стася чуть не утонула по вине твоего сына! — Орала, — соглашается он, наливая себе мой коньяк прямо в горло. — Потому что мой оболтус ее туда затащил. А теперь они сбежали. Вместе.

Он швыряет мне телефон. На экране открыта карта. Точка пульсирует в самой чаще, там, где даже днем ходят только грибники с навигаторами. — Одну я тебя не пущу, — отрезает он. — Там волки бродят и кабаны. Собирайся. Фонарь, нож, куртку потеплее. И перестань на меня так смотреть, Лера. Сейчас не до твоих разбитых сердец. Речь о детях.


Четыре километра паники

Мы идем молча. Точнее, он ломится через бурелом, как лось, а я бегу за ним, спотыкаясь о корни. Темнота в лесу плотная, осязаемая. Фонарь выхватывает лишь мох и паутину. — Стася ненавидит лес, — задыхаясь, говорю я в его широкую спину. — Она надела мои новые кроссовки. Белые. Она с ума сошла. — Твоя Стася сегодня надела леопардовые лосины, — огрызается он, не оборачиваясь. — Я видел. А мой идиот выпросил у деда ружье. Пневматическое, но твой ребенок об этом не знает. Она, наверное, думает, что он ее сейчас от кабанов отстреливать будет, Ромео хренов. — Зачем им лес? — вою я, проваливаясь в яму с водой. — У них там шалаш, — Илья останавливается так резко, что я врезаюсь в него. — Мой рассказал. Они строили его две недели. Место первой любви, чтоб их. Там старый вагончик геологов. Сигнал туда не пробивает, поэтому часы и висели на последней точке.

Он светит фонарем мне в лицо. Ветки царапают руки, я даже не чувствую боли. — Если с ней хоть что-то… Если эти белые кроссовки промокли и она простудилась… Я тебя убью, Илья. Прямо здесь, в этом овраге, и кабаны сами найдут, куда спрятать тело. — Если с ней что-то случится, — он хватает меня за ворот куртки, притягивая к своему лицу, — я лягу рядом. Мой сын втянул твою дочь. Они прислали сообщение Ленкиной матери час назад. «Не ищите, мы сами». Сами они в лесу, в октябре, без палатки. Сигнал пропал два часа назад. Батарея села.

Мы выходим к карьеру. Внизу, на дне, белеет иней. Спускаться по осыпи — верная смерть. Илья выбирает обходной путь, через завал из старых шпал. Дерево трещит под нашими ногами. — Они поссорились с нами из-за денег, — вдруг говорит он, балансируя на бревне. — Димка хотел продать мой мотоблок, купить ей кольцо. Серебряное. Сказал, что сделает предложение на выпускном. Я его чуть не прибил. Я останавливаюсь. Ноги подкашиваются. Кольцо. Шалаш. Мотоблок. Мой ребенок, моя маленькая девочка, которая вчера просила купить ей кукольный домик, сейчас сидит в промерзшем вагончике и ждет предложения от его сына. — Они не сбежали, — шепчу я, и ледяной ужас сжимает горло. — Они просто не рассчитали время. Батареи, темноты. Они замерзают там, Илья.


Вагончик геологов

Старый вагончик мы находим по чистой случайности. Илья наступает на ржавый гвоздь, матерится, и в свете его налобного фонаря, которым он освещает ногу, на секунду вспыхивает металлическая крыша. Дверь примерзла. Он выбивает ее плечом с такой силой, что с косяка летит труха. Внутри пахнет сырой землей, плесенью и подростками. Они сидят, прижавшись друг к другу, на старом матрасе. Димка обнимает мою Стасю, накинув на нее свою куртку. У моей девочки синие губы, а белые кроссовки стоят в луже натекшей с крыши воды. Она поднимает на меня глаза, и в них нет ни капли подросткового бунта. Только чистый, животный страх. — Мам… Илья бросается к сыну, вырывает у него из рук ружье, которое оказывается не пневматическим, а старой ржавой переломкой без бойка. — Дебил! — рычит он, отвешивая сыну такую затрещину, что у меня звенит в ушах. — Я тебе сейчас устрою первую любовь! Какого черта вы поперлись, когда заряд десять процентов?! — Мы хотели встретить рассвет, — лепечет Стася, стуча зубами. — Он сказал, что покажет мне, как солнце встает над туманом. Как в кино.

Я падаю перед ней на колени, стаскивая ледяные, хлюпающие кроссовки. Ноги у нее белые, как воск. — Дура, — шепчу я, растирая ее ступни своими руками. — Какая же ты дура, Анастасия. Какие к черту леопардовые лосины в октябре? Какое кольцо? Я убью вас обоих. — Не кричи на нее, — вдруг тихо, но так страшно говорит Илья, что я замираю. Он стоит в полумраке, огромный, черный, и смотрит на меня. — Она в тебя пошла. Такая же идиотка, верит в красивые слова. Он переводит взгляд на сына. Димка вжимает голову в плечи. — А ты… — Илья сгребает парня за шкирку. — Ты ей что наплел? Что я разрешу вам пожениться? Что продадим мотоблок? Я тебе мотоблок на шею повешу и в карьер скину, если еще раз ее напугаешь. — Пап, я просто… — начинает Димка, но Илья обрывает его. — Просто заткнись.

Он достает из рюкзака термос. Наливает горячий, обжигающий чай в крышку. Протягивает мне. Пальцы наши снова соприкасаются. На этот раз его рука не дрожит. Она каменная. Но он не отдергивает ее. Смотрит, как я пою дочь, как укутываю ее в свою куртку. Стася начинает плакать — тихо, беззвучно, от пережитого шока. Я прижимаю ее голову к своей груди, глажу по мокрым волосам.

Илья садится на корточки напротив. Светит фонариком на ноги Стаси. — Обморожение второй степени, — констатирует он. — В больницу. Сейчас же. Димка, бегом к машине, заводи, печку на максимум. Мы не дойдем, я понесу ее. — Я сама пойду, — сипит Стася. — Ты сейчас рот откроешь только для таблеток, — отрезает Илья. Он поднимает глаза на меня. В вагончике тесно, пахнет бедой и мокрой шерстью. — Лера. Я виноват. Мой сын — идиот. Но я клянусь тебе чем угодно, я не знал, что они здесь. Я приехал за тобой сразу, как только понял. Та женщина… Это ничего. Сестра бывшей жены, приехала права качать на участок. Я тебя даже не видел в магазине, я орал на нее.

Я смотрю на его лицо, освещенное тусклым диодом. На щетину, на капли пота на лбу, на то, как он до побелевших костяшек сжимает крышку термоса. Он не оправдывается. Он констатирует факты в той же грязи, в которой сижу я. — Плевать, — говорю я хрипло. — На нее плевать, Илья. На все плевать. Вынеси моего ребенка отсюда, пока она не потеряла сознание.


Точка кипения

Дорога назад кажется бесконечной. Он несет Стасю на руках, как мешок с картошкой, но держит так, чтобы не трясти. Я иду рядом, светя под ноги. Димка плетется сзади, спотыкаясь и всхлипывая. У машины Илья сгружает дочь на заднее сиденье. — Ключи, — требовательно протягивает он руку Димке. Парень мнется. — Я… я потерял. Когда мы бежали от кабана. Там, у ручья. Илья медленно раздувает ноздри. Он ничего не говорит. Просто бьет. Коротко, без замаха, кулаком в скулу. Димка падает на мокрую траву. — Иди пешком, — цедит Илья. — Десять километров. Думать будешь, как ключи терять. Марш в лес. Сын поднимается, размазывая кровь из разбитой губы, и молча уходит в темноту, откуда мы только что выбрались.

Илья поворачивается ко мне. Подходит вплотную. От него пахнет хвоей, потом и моим ужасом. — Садись за руль, — говорит он. — У тебя руки не трясутся. Я не сяду, я его убью. Я смотрю на его окровавленный кулак, на бледное лицо Стаси за стеклом. Внутри что-то обрывается и встает на место. Правильный, тяжелый кусок пазла. — Ты ударил его, — говорю я. — Он чуть не угробил твою дочь ради красивого вида, — отвечает он, и в его голосе нет ни капли раскаяния. Только глухая, тяжелая отцовская боль. — Я бы и тебя ударил, если бы ты была на его месте. Я обхожу его, открываю водительскую дверь. Поворачиваю ключ. Старая «Нива» кашляет, но заводится. Илья падает на пассажирское сиденье, закрывает лицо руками. Плечи у него трясутся. Он не плачет, его просто колотит отходняк.

— Илья, — тихо зову я, не отпуская руль. Он опускает руки. Смотрит на меня воспаленными глазами. — Я соврал, — говорит он в тишину салона. — Про ту женщину. Это не сестра жены. Это Алена, она риелтор. Я выставил этот дом на продажу сегодня утром. Не смог больше спать на сеновале и делать вид, что мне хватает твоих взглядов через забор. Хотел уехать, чтобы не мучить ни тебя, ни себя. А теперь везу твою дочь в районную больницу. И понимаю, что если ты сейчас скажешь мне выйти, я останусь стоять на обочине этой чертовой трассы до утра.

Стася стонет на заднем сиденье, приходя в себя. — Мам… холодно… Я включаю печку на максимум. Обжигающий воздух бьет в лицо. Я смотрю на дорогу, на темную фигуру Димки, мелькающую далеко позади в свете фар, на руку Ильи, которая ложится на мое колено. Тяжелая, горячая, настоящая. — Плевать, — повторяю я, но теперь это звучит совсем по-другому. Выжимаю сцепление. — На риелтора плевать. На дом плевать. Пристегнись.


Цена тепла

Приемный покой пахнет хлоркой и бедой. Стасю сразу забирают в процедурную. Илье велят ждать в коридоре. Он сидит на жесткой банкетке, ссутулившись, и трет костяшки пальцев. Димка стоит в углу, глядя в пол. Его скула стремительно наливается черным.

Врач выходит через час. — Девочка стабильна, — говорит он мне. — Сильнейшее переохлаждение, обморожение пальцев ног. Завтра переводим в областную, сосудистый хирург посмотрит. Но жить будет. И, скорее всего, танцевать тоже. Только каблуки на ближайший год — под запретом. Я сползаю по стенке. Ноги больше не держат. — Можно воды? Илья оказывается рядом раньше, чем я успеваю моргнуть. Подносит пластиковую бутылку. Его пальцы касаются моих губ. Я пью, глядя ему в глаза. В них нет ни капли прежнего наглого флирта. Там только бездна, в которой я чуть не утонула сегодня по-настоящему.

— Лера, — начинает он, когда врач уходит. — Я мразь. Я повел себя как последний кобель. Та женщина… Я должен был позвонить. Я просто трус. Увидел тебя у магазина, понял, что не могу больше врать ни себе, ни тебе, и струсил. Решил, что так будет проще. — Ты выставил дом, — напоминаю я. — Выставил, — кивает он. — А теперь я его сниму с продажи. Я никуда не поеду. Я поселюсь в этом чертовом сарае, буду чинить мотоблок и варить варенье, пока ты не перестанешь шарахаться от моего запаха. А если мой сын еще раз подойдет к твоей дочери без твоего письменного разрешения, я отправлю его в военное училище на Сахалин.

Димка в углу издает странный булькающий звук. Мы смотрим на него. Он плачет. Громко, по-мужски, давясь соплями и кровью. — Я не хотел, — воет он. — Я просто хотел, чтобы она была моей. Пап, я кольцо купил. В ларьке, за триста рублей. Оно в кармане…

Илья смотрит на сына, потом на меня. И вдруг начинает смеяться. Тихо, хрипло, а потом все громче. Он смеется над триста рублями, над вагончиком, над обморожением, над своими дешевыми духами в машине и моей разбитой чашкой. Я смотрю на него и тоже начинаю смеяться. Слезы текут по лицу, смешиваясь с соплями, но это истерика облегчения.

— Триста рублей, — всхлипываю я. — Леопардовые лосины и кольцо за триста рублей. Господи, да вы два сапога пара.

Илья встает. Его смех обрывается. Он делает шаг ко мне, берет мое лицо в свои ледяные, пахнущие антисептиком ладони. — Мое стоит дороже, — говорит он серьезно. — Оно оплачено вон тем фонарем в лесу и твоим ужасом. Я никуда не еду, Лера. Отпускай свой страх.

Он наклоняется и целует меня. Это не тот жадный, торопливый поцелуй в сарае. Это укус. Жесткий, собственнический, клеймящий. Он целует меня так, что подкашиваются колени, пахнет больницей и озоном, и я отвечаю ему, вцепляясь в ворот его куртки, потому что только так можно доказать самой себе, что мы оба выжили.

— Кхм, — раздается за спиной.


Мы отскакиваем друг от друга, как школьники. В дверях стоит медсестра. — Вы отец? — кивает она на Илью. — Я, — хрипит он. — Мать? — Я, — отвечаю я, поправляя халат. — С вами хочет поговорить инспектор по делам несовершеннолетних. Дети сбежали, оставили записку, что их угнетают. У нас тут теперь протоколы, объяснительные. И заявление от отца второго ребенка на предмет нанесения побоев. Илья смотрит на свой кулак, потом на меня. — Я его не бил, — говорит он инспектору, который уже маячит за спиной медсестры. — Я его уронил. Он на моих глазах чуть не угробил мою будущую жену и дочь. Это была самооборона. Необходимая.

Я замираю. Будущая жена. Слово падает в тишину коридора, тяжелое и весомое. — Что? — шепчу я. Илья поворачивается ко мне. Берет за руку. Пальцы все еще холодные, но хватка — стальная. — Я сказал, — повторяет он громче, глядя прямо в глаза. — Мое кольцо стоит дороже. Я снял дом с продажи. Я люблю тебя, Лера. И я больше не хочу спать на сеновале. Поехали домой. А с бумагами… с бумагами пусть твой бывший разбирается, он же у тебя юрист. Скажешь ему, что дочь нашли благодаря геолокации и вовремя подоспевшему отцу, иначе я засужу их отдел за то, что дети четыре часа лежали в лесу.

Он тянет меня к выходу. Я оглядываюсь на процедурную, где спит моя девочка. На Димку, которого медсестра ведет писать объяснительную, и он послушно семенит за ней, как нашкодивший щенок. На этого огромного, грубого, невыносимого мужика, который только что при всех назвал меня своей будущей женой после того, как чуть не сломал руку о лицо собственного сына.

— Илья, подожди, — я упираюсь пятками в линолеум. — А как же Алена? Риелтор? — Алена может показывать дом в соседнем районе, — он закатывает глаза, но улыбается. — Я же сказал, трус. Хотел уехать, чтобы ты не видела, как я собираю вещи. Поняла? Я больше не бегу. Ни от ипотеки, ни от тебя.

Он открывает дверь на улицу. Холодный осенний воздух бьет в лицо. Мы стоим на крыльце районной больницы, под одиноким желтым фонарем. Впереди — десять километров ночной трассы, разбитая «Нива», обмороженная дочь и инспектор в коридоре. Но впервые за много лет мне не страшно.


Мы доезжаем до поселка, когда небо на востоке только начинает сереть. Илья несет Стасю в дом на руках, я бегу следом с аптечкой. Укладываем ее в мою кровать, укутываем в два одеяла. Я вливаю в нее горячий бульон, а Илья сидит на краю, держа ее за здоровую ногу. — Завтра я сколочу ей нормальные нары в том вагончике, — бормочет он. — С полом и буржуйкой. И замок нормальный повешу, чтобы мой оболтус не лез. Пусть там уроки делают, раз им так нравится романтик. Я смотрю на его профиль в полумраке. На то, как он осторожно, почти невесомо гладит ступню моей дочери. — Илья, — тихо зову я. — М? — он не поворачивается. — Ты ключи от машины нашел? Те, что сын потерял. Он замирает. Медленно поворачивает голову. В утренних сумерках его глаза кажутся совсем черными. — Нет, — говорит он. — Не нашел.

Он протягивает руку и щелкает выключателем ночника. Комната заливается резким светом. На подушке, рядом с головой Стаси, которая даже не проснулась, лежат два мокрых, перепачранных в глине автомобильных ключа с брелоком сигнализации. Илья положил их туда, пока укрывал дочь. Он нашел их в кармане своей куртки еще в лесу, но промолчал, чтобы Димка получил свою прогулку в десять километров.

Илья смотрит на меня, на ключи, и медленно, очень медленно поднимается с кровати. Он делает шаг ко мне, нависая сверху. — Ну что, Лера, — его голос снова становится тем самым, хриплым, от которого у меня подгибаются колени. — Проверим, насколько крепкий замок ты повесила на свое сердце? Или мне снова лезть через окно? Он тянет руку к моим волосам, но в кармане его джинсов раздается громкая, требовательная трель. Незнакомая, чужая мелодия.

Илья замирает. Медленно, как в дурном сне, достает телефон. На экране светится незнакомый московский номер и фото улыбающейся блондинки. Она стоит в обнимку с высоким седым мужчиной, который держит в руках огромный букет белых роз. Илья смотрит на экран, потом на меня. Трель обрывается. Через секунду телефон начинает вибрировать снова.

Комментарии: 0