Былины про богатырей

Былины про богатырей

Былина о трёх богатырях и Чёрном князе

I. Пир в Киеве

Во славном городе Киеве, при князе Владимире Красном Солнышке, стояла пора тихая да сытая. На Подоле гудели торги, на широком Днепре покачивались ладьи, из-за городских стен тянуло запахом хлеба и яблок. В княжьем тереме зажгли восковые свечи, застелили дубовые столы скатертями белыми, поставили ковши золотые, стали звать на пир бояр да воевод, князей соседних да богатырей русских.

А среди всех сидел за столом Илья Муромец, старый казак, сын Ивана. Не искал он почёта, не заводил пустых речей, только ел-пил в меру и поглядывал на двери, словно ждал, не постучит ли беда.

По правую руку от него сидел Добрыня Никитич, светлый умом, ловкий в речах, удалый в бою. На поясе у него висела гусельная перевязь, а рядом лежал меч, чьё лезвие отражало свечной огонь.

По левую руку устроился Алёша Попович, молодец бойкий и на язык скорый. Он то улыбнётся, то пошутит, то на соседа поглядит, словно уже знает, кто первым поверит его слову.

Князь Владимир поднял кубок:

— За землю Русскую! За города наши! За богатырей, что стоят на рубеже и не дают врагу разорить отчий край!

Все подняли кубки, да не успели пригубить — в терем вбежал дозорный. Плащ его был в дорожной грязи, лицо посерело, а за поясом дрожала стрела с чёрным оперением.

— Княже, — сказал дозорный, — весть с южной заставы. За рекой, у Печёрных болот, собралось войско невиданное. Идёт с ним Чёрный князь Морок. У него конница в железе, пешие в чешуе, а впереди едет чёрная повозка без коней. Где она проходит, там гаснут огни и замолкают птицы. Поля вытаптывают, колодцы засыпают. Князь Морок передал: отдайте ему Киев без боя, а он оставит людям жизнь.

Стих в тереме праздничный гомон.

Князь Владимир поставил кубок на стол.

— Не бывать тому, чтобы Киев под чужую руку отдали. Воеводы, соберите дружины. А вы, богатыри, скажите: кто поедет разведать, что за сила к нам движется?

Илья поднялся первым.

— Пойду я. Коли враг близко, незачем ждать, пока он подойдёт к воротам.

Добрыня сказал:

— Поеду с тобой. Чёрное войско требует не одной силы, но и разума. Нужно узнать, откуда оно идёт и чего добивается.

Алёша усмехнулся:

— Да и я не останусь. Невелика честь сидеть за столом, пока на дорогах чужие кони топчут русскую землю.

Князь благословил богатырей и велел дать им коней, запас хлеба, да по крепкому копью. И ещё дал каждому по серебряному колокольцу на ремне:

— Если расстанетесь в пути, звоните. Услышит друг друга богатырь — найдёт товарища даже во тьме.

Выехали богатыри из Киева ранним утром. Илья ехал на гнедом коне, что нёс его легко, будто ветер под седлом. Добрыня — на белом жеребце с золотистой гривой. Алёша — на рыжем коне, у которого взгляд был такой же беспокойный, как у хозяина.

Долго ли, коротко ли ехали, а за рекой земля стала пустеть. Деревни попадались выжженные, в садах чернели обломанные яблони. На дороге лежала перевёрнутая телега, рядом — детская деревянная лошадка. Илья спешился, поднял игрушку, стряхнул пыль.

— Всякая война прежде всего к детям приходит, — сказал он тихо.

Алёша отвернулся. Добрыня ничего не ответил, только сжал поводья.

К полудню достигли Печёрных болот. Там, на высоком кургане, стояла чёрная башня. Не было в ней окон, только узкая щель наверху, откуда тянулся дым. А вокруг башни ходили дозорные в тёмных шлемах.

Добрыня прислушался.

— Не простые это воины. Слышишь? Ни слова, ни песни. Словно каждый сам себя забыл.

Илья посмотрел на башню:

— Значит, нужна нам дорожка, где войско обойти.

Алёша показал рукой на топкую ложбину:

— Там, в камышах, следы. Недавно ехал всадник, один. Может, в дозор уходил.

Не договорил он — из камышей выскочил всадник в железной маске. Конь под ним был чёрен, а на копье трепетала алая лента. Всадник не окликнул богатырей, а молча бросился на них.

Илья встретил его копьём. Ударил так, что маска раскололась и слетела в грязь. Но под маской оказалось не лицо, а густой серый дым. Он заклубился, всадник рассыпался на пепел, а конь умчался в болото.

— Вот тебе и дозорный, — проговорил Алёша. — Не всякий враг из плоти.

На башне открылось чёрное окно. Из него донёсся голос, будто через треснувший колокол:

— Богатыри киевские, ступайте назад. Морок всё равно придёт за вами.

Тут загудела земля. За болотом поднялась пыль, и показались ряды воинов — несметные, как туча саранчи.

— Уйдём, пока не окружили, — сказал Добрыня. — Надо узнать, что за чёрная повозка и как остановить её силу.

— Уйти можно, — ответил Илья. — Только не бежать.

Богатыри отступили к холмам, отбиваясь от преследователей. К вечеру добрались до дубовой рощи, там и стали на ночлег. Но не спали: у костра совет держали.

II. Три дороги

— Морок не простой князь, — сказал Добрыня. — Ему не нужны только земли и дань. Он хочет, чтобы люди ему подчинились не одним мечом. Чёрная башня даёт ему силу. Пока башня стоит, его воины словно без страха и без воли.

— Значит, башню надо разбить, — сказал Илья.

— А если башня только приманка? — возразил Алёша. — Поведут нас под стены, окружат, и конец сказу.

Добрыня помолчал.

— Могут быть и другие пути. Я видел неподалёку развилку: одна дорога идёт к башне, другая — к старому мосту, третья ведёт на север, к Седому озеру. На карте княжеской там прежде был монастырь. Может, найдём людей, которые знают Морока.

— Разделимся, — предложил Алёша. — Каждый узнает своё, а завтра на рассвете сойдёмся у старого моста.

Илья посмотрел на него строго.

— Трое мы выехали — трое и должны быть. В чужой земле разделяться опасно.

— А если будем втроём идти одной дорогой, то и увидим втроём одно, — ответил Алёша. — Враг же не один, а войско.

Добрыня поддержал его:

— Илья, не в силе дело. Пусть каждый разведает свою сторону. У нас колокольца: позовём товарищей, если станет худо.

Илья неохотно согласился. На рассвете вышли они к развилке и разъехались.

Илья направился к старому мосту. Скоро увидел крестьян, что пробирались через лес с узлами за плечами. Вели они с собой девочку лет десяти, а она несла маленькую клетку с двумя голубями.

— Куда идёте? — спросил Илья.

— От Чёрного князя бежим, — ответил старик. — Он по деревням приказал всем идти к болотам. Кто не пошёл, того людей забрали, а дома сожгли. Говорят, у Морока есть колокол, звон которого отнимает у человека память. Забудешь, как тебя зовут, — и уже сам идёшь за его войском.

Илья нахмурился.

— А где тот колокол?

— В повозке чёрной. На цепях висит, — сказала девочка. — Я слышала, как он звенел. После звона мама перестала меня узнавать.

Девочка заплакала. Илья присел рядом.

— Как тебя зовут?

— Марья.

— Запомни, Марья: ты не ворожба и не тень. Ты Марья, дочь своей матери, и тебя найдёт твоя семья.

Старик покачал головой:

— Да где ж теперь найдёт? Морок велел вести всех к башне.

Илья дал им хлеба и проводил до тропы, что вела к Киеву. Сам же отправился искать старый мост. Но мост оказался разрушен, а по ту сторону стояли десятки чёрных воинов. Они не двигались, только глядели на него пустыми прорезями шлемов.

— Эй, люди! — крикнул Илья. — Кто вы такие?

В ответ воины подняли щиты и пошли на него. Илья взял копьё наперевес. Долго бился он у разрушенного моста: разбивал щиты, валил воинов в воду, отбрасывал их назад. Но сколько ни падали чёрные бойцы, столько же вставало из тумана на берегу.

Тогда Илья понял: здесь нужна не сила. Поднял он серебряное колокольце и позвонил.

Звон пошёл над рекой чистый, негромкий. Чёрные воины остановились. Один снял шлем. Под ним оказалось бледное лицо молодого парня.

— Я… Я из Переяславля, — прошептал он. — Как я сюда попал?

Колокольце зазвенело ещё раз, и другие воины стали оборачиваться, словно пробуждались после тяжёлого сна. Илья понял, что серебряный звон может перебить чёрное колдовство. Но не успел освободить всех: с башни ударил гулкий звук, и бойцы снова подняли мечи.

Илья отступил. «Значит, чёрный колокол и есть сердце мороковой силы», — подумал он. И поспешил к месту встречи.

Добрыня тем временем держал путь на север. У Седого озера он нашёл обгоревший монастырь. Живым там остался один старый монах, седой, как снег, и тихий, как зимняя ночь.

— Знаю я Морока, — сказал монах. — Был он князем, но ещё мальчиком потерял отца в междоусобной войне. Потом и город его сгорел. Решил он, что люди не достойны свободы: будто бы, если отнять у них память и волю, они перестанут воевать. Он достал из древнего кургана чёрный колокол. С тех пор собирает под свою руку тех, кто забыл себя.

— Как одолеть его? — спросил Добрыня.

— Разбить колокол мало. Пока сам князь держится за обиду, его сила не исчезнет. Найдите то, что он потерял в пожаре: знак его прежнего дома. Когда-то была у него сестра, княжна Мирослава. Она исчезла после гибели города, а он решил, будто её убили. Может, жива она. Только теперь служит Мороку не по своей воле.

Монах достал из-под рясы серебряную застёжку с изображением ласточки.

— Это знак княжеского рода. Найдёшь Мирославу — покажи. Быть может, вспомнит.

Добрыня поклонился монаху, спрятал застёжку и поехал к мосту.

Алёша же держался возле чёрного войска. Он переоделся в старый плащ, спрятал оружие и направился к лагерю, будто сам шёл сдаться. У заставы его окружили воины.

— Как звать тебя? — спросил надзиратель.

Алёша не растерялся.

— Зовут меня Безымянник. Давно уж так зовут: имя потерял, дорогу потерял, а теперь хочу и службу найти.

Надзиратель кивнул, и Алёшу повели к шатрам. В лагере стояла тишина. Воины ели молча, работали молча, смотрели друг на друга, словно боялись увидеть знакомое лицо. Среди шатров возвышалась чёрная повозка. На ней, под железной решёткой, висел огромный колокол. Не было у него языка, но он всё равно гудел, будто в глубине металла жил злой ветер.

Около повозки стояла женщина в плаще с серебряной застёжкой на груди — ласточка с расправленными крыльями. Алёша догадался: княжна Мирослава.

Она подняла глаза, и Алёша увидел, что память в них ещё не погасла, но держится едва-едва.

Ночью он попытался приблизиться к повозке. Но под копытами коней не было слышно ни шагов, ни дыхания. Зато сам колокол едва заметно качался, словно чуял гостя.

Алёша увидел, что к цепям привязаны три железных замка. Стража вокруг стояла крепкая. «Силой не возьмёшь, — подумал он. — Надо хитростью».

Он спрятался за телегой и стал ждать. Вскоре один из стражей отошёл к костру. Алёша выскользнул, подхватил с земли длинную верёвку и набросил петлю на рукоять колокола. Потом привязал другой конец к столбу и потянул.

Колокол качнулся.

Стражи обернулись. Алёша выпустил верёвку и крикнул:

— Тревога! Колокол сам собой раскачивается! Это плохое знамение!

Воины засуетились. Алёша воспользовался суматохой и подошёл к Мирославе.

— Княжна, — шепнул он, — помните ли вы свою прежнюю жизнь?

Женщина с трудом отвела взгляд от колокола.

— Не знаю… Мне велено стеречь его. Мне велено не вспоминать.

— А если вспомнить — что случится?

— Тогда мне станет больно.

— Иногда боль лучше пустоты, — сказал Алёша. — Но если вы не хотите, я не стану вас заставлять.

Эти слова будто коснулись её. Мирослава слегка вздрогнула. Алёша поспешил отойти: страж уже смотрел на них.

К лагерю подтягивалось новое войско, и утром должны были выступать к Киеву. Алёше удалось выбраться из стана, но у самого частокола его заметили. Полетели стрелы. Он пришпорил коня и помчался к старому мосту, где договорились встретиться.

III. Под чёрным знаменем

У старого моста встретились богатыри под вечер. Первым пришёл Илья, за ним — Добрыня. Алёша прискакал последним, весь в пыли, но живой.

Рассказали они друг другу, что узнали. Илья — о серебряном колокольце, которое может пробудить воинов. Добрыня — о древнем колоколе, о князе Мороке и пропавшей сестре. Алёша — о повозке и Мирославе.

— Значит, наш путь ведёт не к Киеву, — сказал Добрыня. — Надо освободить княжну и разбить колокол.

— Иначе тьма дойдёт до городских стен, — добавил Илья.

— А как туда попасть? — спросил Алёша. — Лагерь большой, стражи глазастые, чёрный колокол слышит даже шёпот.

Илья посмотрел на него.

— Ты уже был там. Знаешь дорогу.

Алёша пожал плечами:

— Знаю. Но на сей раз без меня не обойдётесь. Пока вы будете драться, я попробую ещё раз поговорить с Мирославой.

Ночью добрались они до холма над лагерем. Чёрное войско спало стоя: воины дремали у костров, не снимая шлемов. Над ними висело облако дыма, и звёзд почти не было видно.

Добрыня вытащил гусли.

— Не время ли для песни? — усмехнулся Алёша.

— Самое время, — ответил Добрыня.

Он тронул струны, и запела гусельная песня — о доме у реки, о материнском голосе, о светлом окне, которое ждёт путника. Не громко играл Добрыня, но мелодия потекла вниз с холма, словно тёплая вода.

Некоторые чёрные воины шевельнулись во сне. Один у костра снял шлем и заплакал, не понимая почему. Другой поднял голову и прошептал чьё-то имя.

В этот час Илья спустился к обозу. Он не стал бить стражу, а начал снимать с повозок железные цепи. Звон от цепей перекрыл гусли, и из чёрной башни донёсся глухой удар. Колокол ответил на зов.

Тут лагерь ожил. Воины схватились за оружие, костры вспыхнули синим. Из шатра вышел сам Морок — высокий, в плаще, усыпанном металлическими чешуйками. Лицо его было бледным и молодым, но глаза словно прожили сотню зим.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он. — Земля ваша слишком мала для того, чтобы вместить троих упрямцев.

— Земля не мала, — ответил Илья. — Да и людям в ней место найдётся. Не всякий, кто не согласен с тобой, враг.

— Люди губят друг друга, — сказал Морок. — Войны, предательства, голод. Я избавлю их от выбора — и тогда они перестанут причинять боль.

— Без выбора человек не перестанет причинять боль, — сказал Добрыня, спускаясь с холма. — Он только перестанет помнить, что делает.

Морок поднял руку. Воины окружили богатырей.

Алёша же пробрался к Мирославе. Он подбежал к ней и вынул серебряную застёжку, которую передал ему Добрыня.

— Откуда это? — спросила княжна, едва взглянув на знак.

— Старый монах сохранил его. Сказал, ты должна помнить.

Мирослава отшатнулась. В глазах её мелькнуло удивление, потом страх. За страхом проступило воспоминание: светлый двор, ласточка под крышей, мальчик, который обещал сестре построить дом у большой реки.

— Брат… — прошептала она. — Не гаси огонь. Люди выбегают из дома… Брат, подожди!

Морок услышал её слова. Лицо его исказилось.

— Замолчи! — крикнул он.

В его голосе было не только повеление, но и боль. На миг он стал не грозным князем, а мальчиком, который стоял среди пепла и звал тех, кто не отвечал.

Мирослава протянула к нему руку:

— Я жива. Я была далеко, но жива. Ты не потерял меня. Это ты сам отгородился от всех.

Морок качнулся. Чёрный колокол тяжело ударил, заглушая её голос. Тогда Илья бросился к повозке, Добрыня встал между ним и стражей, а Алёша отвлёк воинов ложным криком:

— Берегись! С тыла идёт киевская дружина!

Половина стражи обернулась. Алёша воспользовался этим, взлетел на повозку и рубанул мечом по первой цепи. Металл разлетелся, но колокол покачнулся и ударил ещё раз. От его гула у богатырей потемнело в глазах.

Вокруг поднялись чёрные воины. Они шли на богатырей, не узнавая ни себя, ни врага. Илья держал их натиск, не разя насмерть, а сбивая щитами и разворачивая копья. Добрыня пел, уже не под гусли, а голосом — крепко, звонко, как на свадебном пиру. И песни его воины слушали сквозь грохот колокола. Алёша рубил цепи.

Оставался один железный замок, самый тяжёлый. Алёша ударил по нему — меч отлетел, оставив на замке только зарубку.

— Илья! — крикнул Добрыня. — Серебряный звон!

Илья выхватил своё колокольце и ударил в него рукоятью меча. Чистый звук пронёсся над станом. Добрыня ответил своим колокольцем, потом Алёша — своим.

Три серебряных звона встретились и сплелись в один. Чёрный колокол вздрогнул. На нём пробежала трещина.

Воины вокруг замерли. Один за другим снимали они шлемы и вспоминали свои имена. Из тумана выходили люди — не тени, не дым, а живые воины, которых Морок лишил воли.

Морок схватился за железную решётку.

— Нет! Без колокола они снова начнут воевать! Снова предадут друг друга, снова оставят меня одного!

— Может быть, и начнут, — сказала Мирослава. — Люди не становятся добрыми от того, что лишаются памяти. Но они могут выбрать добро. И могут выбрать друг друга.

Морок посмотрел на сестру.

На один короткий миг вокруг него исчезли чёрные доспехи. Перед богатырями стоял измученный юноша в пепельной рубахе. В руке он держал обугленную деревянную игрушку — маленькую лошадку.

— Я хранил её все эти годы, — прошептал он. — Чтобы помнить, что потерял.

— Ты помнил только пожар, — сказала Мирослава. — А меня не помнил.

Чёрный колокол треснул от края до края.

IV. Бой у повозки

Казалось, всё уже кончилось, да не таков был Морок, чтобы просто отпустить свою силу. Он ударил ладонью по расколотому колоколу, и из трещин вырвался чёрный дым. Дым свернулся в огромного крылатого зверя, похожего то на ворона, то на дракона. Зверь взмахнул крыльями — и потушил все костры в лагере.

Небо стало чёрным. Земля задрожала.

— Назад! — крикнул Добрыня.

Но Илья уже стоял перед зверем.

— Не отступать! — сказал он. — Пока у людей есть имена, есть кому землю защищать.

Чёрный зверь бросился на него. Илья поднял щит, и удар отбросил его на несколько шагов. Щит треснул, конь заржал и встал на дыбы.

Добрыня вскочил на повозку и ударил мечом по второй цепи. Алёша полез следом, чтобы помочь ему. Но дымный зверь ударил хвостом, и Алёша сорвался на землю. Упав, он увидел, что одна из чёрных повозочных осей валяется неподалёку, и сообразил: если выломать колёса, повозка упадёт, а колокол перестанет гудеть.

— Добрыня, цепь! Я возьму колёса! — крикнул он.

Добрыня ударил ещё раз. Цепь лопнула. Колокол накренился и зазвенел так, что у всех заложило уши. Алёша же поднырнул под повозку и мечом перерубил деревянные скрепы. Одно колесо выпало. Потом второе.

Повозка рухнула набок. Колокол сорвался с креплений и упал в землю. От удара раздался глухой звук, как последний вздох.

Чёрный зверь распался на стаю воронов. Птицы поднялись над лагерем, покружили и разлетелись в разные стороны. Небо снова открылось, показалась звезда, а за нею другая.

Морок упал на колени. Он не плакал, только держал в руках обугленную игрушку. Мирослава подошла к нему и опустилась рядом.

Илья опёрся на сломанный щит. Добрыня вытер меч. Алёша, весь в земле и щепках, сказал:

— Вот теперь я бы не отказался от пира. Только не такого, где весь вечер сидишь и слушаешь княжеские речи.

Сначала никто не ответил, а потом Мирослава улыбнулась. Даже Илья крякнул, будто сдержал смех.

Люди, освобождённые от колдовства, приходили в себя. Кто-то плакал, кто-то обнимал товарищей, кто-то искал родных. Из плена вернулись женщины и старики. Среди них нашёл свою мать и маленькая Марья. Она обняла её так крепко, что та не сразу смогла выговорить ни слова.

Морока связали не железом, а верёвкой, чтобы не мог снова поднять повозку. Он не сопротивлялся. Люди, которых он лишил воли, требовали суда, и князь Владимир должен был решить его судьбу.

Утром богатыри вернулись в Киев вместе с освобождёнными пленниками. Они не вошли в город победителями, которые ждут награды, а шли рядом с простыми людьми. Илья поддерживал старика, Добрыня нёс на руках усталого ребёнка, Алёша вёл под уздцы лошадь, на которой ехала Марья с матерью.

Князь Владимир вышел встречать их у ворот.

— Где же войско Морока? — спросил он.

— Разошлось по домам, — ответил Добрыня. — Кто пришёл туда против своей воли, тот теперь сам решает, куда идти.

— А сам князь?

Илья взглянул на пленника.

— Его судить надо, — сказал он. — Не за то, что он страдал, а за то, что заставил страдать других.

Князь повелел созвать совет. Морока судили при всех. Много нашлось тех, кто потерял из-за него дом, близких, годы своей жизни. И всё же суд не стал мстить ему одним только мечом. Мороку велели вернуть награбленное, восстановить сожжённые сёла и жить среди людей, которым он прежде приказал подчиняться. Не князем, не колдуном, а простым тружеником, отвечающим за каждое своё дело.

Мирослава осталась в Киеве. Морок не просил у неё прощения — не сразу нашёлся у него голос для таких слов. Но однажды вечером сестра пришла к нему в мастерскую, где он чинил обгоревшую крышу.

— Я не забыла, что ты сделал, — сказала она. — Но я помню и того мальчика, который оставлял мне лучшую половину яблока.

Морок опустил голову.

— Я думал, если не помнить никого, то никого и не потеряешь.

— Так ты потерял всех, — ответила Мирослава.

Она положила на стол ласточку — серебряную застёжку, которую Добрыня принёс из монастыря.

С этого дня Морок стал строить дома. Он не мог вернуть погибших и не мог вычеркнуть совершённого, но каждый новый сруб напоминал ему: можно не только разрушать. Можно после беды положить первый камень.

V. Пир после победы

А спустя несколько недель устроил князь Владимир большой пир в Киеве. Снова застелили столы белыми скатертями, поставили хлебы, мёд и печёные яблоки. Только на этот раз за столом сидели не одни бояре и воеводы. Рядом с богатырями поместились простые воины, спасённые пленники, мастеровые люди, старики и дети.

Илье предложили место у княжеского стола, но он выбрал скамью поближе к дверям.

— Привычка, — сказал он. — Сижу так, чтобы первым услышать, если кто постучит.

Добрыня взял гусли и заиграл песню о трёх дорогах: одна вела через воду, другая — через лес, третья — мимо чёрного колокола. В песне говорилось о том, что сила богатыра не только в руке, что ум не заменит отваги, а хитрость — верности товарищам. И ещё пелось о том, что, когда сердце помнит своё имя, никакая тьма не станет ему господином.

Алёша слушал, покачивая головой.

— Хорошая песня, Добрыня. Только ты, пожалуй, выставил меня в ней хитрее, чем я был на самом деле.

— А разве не так? — спросил Добрыня.

— Так-то так. Но я ещё и красивее был.

— Вот этого в песню не поставить, — сказал Илья. — Не поверят.

За столом рассмеялись, и смех их поднялся под своды терема. За окнами вечер опускался на Киев, зажигались огни, а по Днепру шёл лёгкий ветер. На дальнем берегу горели костры пастухов. Птицы рассаживались по деревьям, и никто не гнал их прочь.

Князь Владимир поднял кубок:

— За богатырей, что защитили Русь! И за людей, которые даже под чёрным колоколом сумели вспомнить друг друга!

Пили за землю, за дом, за память и за мир.

А Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович сидели за одним столом. Не хвалились победой, не спорили, кому досталась главная слава. Каждый знал: если бы один из них выбрал другую дорогу, если бы другой промолчал, а третий не рискнул хитростью, то чёрный колокол и теперь гудел бы над полями.

За окном до поздней ночи слышались песни. И долго потом говорили на Руси:

Пока богатырь стоит за правое дело,
пока человек помнит своё имя,
пока брат слышит голос брата,
не устоит над землёю Русскою
ни железное войско,
ни чёрное колдовство,
ни сам Морок.

Комментарии: 0