Автобус в 18:40 Эта история записана со слов женщины, которой сейчас сорок один год

Автобус в 18:40 Эта история записана со слов женщины, которой сейчас сорок один год. Она до сих пор не может спать, если в доме нет второй чашки на столе. Её мать погибла 14 ноября 2013 года на трассе Иваново — Кинешма: гололёд, рейсовый автобус, восемь человек. Девочке сказали, что мама «в больнице». Ей не дали попрощаться, не пустили на похороны, не показали могилы. Взрослые решили, что так будет легче. Легче не стало. Я изменила имена и некоторые детали. Я не изменила дату. Я не изменила автобус. Я не изменила то, что она ждёт до сих пор.

Глава первая. Поздняя осень. 13 ноября 2013 года. Город Кинешма, Ивановская область, улица Спортивная, дом 6, квартира 19

Ветер с Волги шёл низом, вдоль набережной, и тащил за собой запах мокрого песка и ржавых барж. Оксана сидела на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, и дышала на него, чтобы получилось круглое мутное пятно. В пятне отражалась улица: фонарь, лужа, голая рябина, а за рябиной — поворот, откуда должен был выйти автобус.

Было 18:31.

Она знала это не по часам — часов в комнате не было, — а по звукам. В 18:20 у соседей Глафиры и Доната начинал бормотать телевизор — «Вести» с Волги. В 18:25 в подъезде хлопала дверь — дядя Витя шёл курить. В 18:30 лифт останавливался на пятом — это возвращалась Аполлинария Игнатьевна, учительница музыки, у неё скрипели колени, и лифт скрипел вместе с ней. А в 18:35 на улице зажигался второй фонарь, тот, дальний, у поворота.

Второй фонарь зажёгся. Оксана выпрямилась.

— Оксанка, — бабушка говорила из кухни, — сойди с подоконника, простудишься.

— Я жду.

— Ну жди на стуле.

— Со стула не видно.

Бабушку звали Агафья Терентьевна. Ей было шестьдесят девять, она была маленькая, сухая, с руками, как два веника, и голосом, который всегда звучал так, будто она говорит через подушку. Она жила с ними с тех пор, как Оксанин отец — Игнат — уехал в Москву «на заработки» и не вернулся. Оксане тогда было три. Она отца почти не помнила: только рука, большая, шершавая, и запах бензина.

Маму звали Любава. Любава Андреевна. Ей было тридцать два, и она была самая красивая на всей улице Спортивной — Оксана это точно знала. Она работала в Иванове, в швейном цехе «Волжанка», шила куртки. Каждое утро в 5:50 уезжала на первом автобусе, каждое вечеро возвращалась на последнем — в 18:40. Восемьдесят два километра, два часа в одну сторону, два — в другую. Она уходила в темноте и приходила в темноте, и в этом была вся её жизнь.

Оксана ждала её каждый вечер. Это был не ритуал даже — это была потребность, как дышать. Она садилась на подоконник в 18:30 и смотрела на поворот. И когда из-за угла выныривал жёлтый автобус — старый, дребезжащий, с надписью «Иваново — Кинешма» на боку, — сердце у неё делалось большим и горячим.

Автобус останавливался у второго фонаря. Дверь открывалась с шипением. И выходила мама.

Сегодня автобус опоздал.

Прошла минута. Потом другая. Потом третья. Оксана смотрела на поворот так, что у неё начали болеть глаза. На улице никого не было. Дождь шёл мелкий, косой, и в свете фонаря казался стеклянным.

— Бабушка, — сказала она. — Автобус не идёт.

— Гололёд, — сказала Агафья Терентьевна. — Задерживается. Всё нормально.

— А вдруг он упал?

— Типун тебе на язык.

Оксана не знала, что такое «типун». Она просто сидела и смотрела.

В 18:52 автобус пришёл. Не тот — другой, без надписи, просто рейсовый, синий. Из него вышли трое: женщина с сумками, мужчина в кепке и парень в наушниках. Мамы не было.

Оксана слезла с подоконника. У неё замёрзли ноги.

— Бабушка, — сказала она. — Мама не приехала.

Агафья Терентьевна вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Она посмотрела на часы, потом на окно, потом на Оксану. Её лицо не изменилось. Это Оксана запомнила навсегда: лицо не изменилось.

— Может, на такси, — сказала бабушка. — Может, на попутке. Иди ешь, я картошку пожарила.

Оксана не пошла есть. Она села на стул у окна и стала ждать.

Она просидела до десяти. В десять бабушка позвонила — сначала в цех, потом кому-то ещё, потом долго молчала в трубку и говорила: «Да. Да. Поняла». У неё дрожала рука. Она положила трубку и сказала:

— Спать.

— А мама?

— Мама позвонила. Задержалась. Завтра приедет.

Оксана легла. Она лежала в темноте, укрытая до подбородка, и слушала, как бабушка ходит по квартире. Бабушка ходила всю ночь. Она открывала кран, закрывала кран, двигала стул, шептала что-то в трубку. Оксана не понимала слов. Она понимала только одно: что-то случилось.

Утром бабушка разбудила её раньше обычного. Лицо у неё было серое, как мокрая газета.

— Оксана, — сказала она. — Мама в больнице.

Оксана села в кровати.

— Что с ней?

— Ничего страшного. Руку сломала. В Иванове, в больнице. Полежит. Мы поедем, когда можно будет.

— А когда можно будет?

— Скоро.

Бабушка отвернулась и начала складывать вещи в сумку. Оксана смотрела на её спину — на костлявые лопатки под халатом, на седой пучок, на руки, которые дрожали.

— Бабушка, — сказала Оксана. — Я хочу к маме.

— Нельзя пока. Там карантин.

— Какой карантин?

— Такой. В больницах всегда карантин.

Оксана не поверила. Но она была маленькая, а бабушка — большая, и надо было слушаться.

Она встала, оделась, подошла к окну. За окном было утро — серое, мокрое, с низким небом. У второго фонаря стоял автобус. Он стоял и не уезжал, и из него выходили какие-то люди в форме.

Оксана смотрела на них и вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то оборвалось — тонко, как нитка. Она не знала, что именно. Она просто стояла и смотрела.

А вечером она всё равно села на подоконник. В 18:30. Ждать.

Глава вторая. Первая зима без неё. 14 ноября — 31 декабря 2013 года. Кинешма, улица Спортивная

Похороны были 17 ноября. Оксану не взяли.

— Ребёнку там не место, — сказала бабушка. — Пусть запомнит маму живой.

Оксана сидела дома с Глафирой — соседкой с пятого этажа, у которой были мягкие руки и вечное печенье в кармане халата. Глафира включала телевизор и не смотрела его. Она смотрела на Оксану и вытирала глаза украдкой.

— Глафира Петровна, — спросила Оксана, — а когда мама вернётся из больницы?

Глафира вздрогнула.

— Скоро, — сказала она. — Скоро.

— А почему все плачут?

— Просто… дождь. У всех глаза болят от дождя.

Оксана не стала спорить. Она села у окна. За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий, злой. Он падал на рябину и на крыши, и к вечеру всё стало белым. В 18:40 автобус не пришёл — потому что по ноябрьскому расписанию он приходил в 18:35.

Оксана всё равно ждала.

Через три дня вернулась бабушка. Она постарела за эти дни лет на десять — спина согнулась, лицо ввалилось, глаза стали как у рыбы, которую вытащили и не убили. Она вошла в квартиру, сняла пальто и села на табуретку в прихожей.

— Всё, — сказала она. — Похоронили.

Оксана стояла и смотрела на неё.

— Кого похоронили?

— Никого. Иди играй.

Она так и не сказала. Ни тогда, ни потом.

В квартире стало тихо. Не просто тихо — а пусто. Оксана не знала, как это объяснить, но в квартире стало пусто, как в шкафу, из которого вынесли всё пальто. На кухне перестало пахнуть. На столе перестала стоять вторая чашка. Мама не приходила — и никто не говорил, почему.

Оксана спрашивала. Она спрашивала каждый день.

— Бабушка, мама когда?

— Лечится.

— Долго?

— Долго.

— А можно ей написать?

— Можно.

Оксана взяла тетрадный листок и написала печатными буквами, потому что письменные у неё ещё не получались: «Мама, я тебя люблю. Приезжай. Оксана».

Бабушка взяла листок, свернула, положила в карман халата. Через день листок лежал в мусорном ведре. Оксана нашла его, когда выносила мусор. Она вытащила его, разгладила, спрятала под подушку.

На следующий день она написала новое письмо.

Так началась её тайная жизнь. Днём она ходила в школу — во второй класс, школу № 18 на улице Спортивной. Она сидела за второй партой, отвечала на вопросы, получала пятёрки и четвёрки. Учительница, Зоя Максимовна, ставила её в пример: «Вот как надо, дети. Тихая, старательная девочка». Никто не знал, что эта девочка каждую ночь пишет письма матери, которую никто не хочет ей показать.

Вечером она садилась на подоконник. В 18:30. И смотрела на поворот.

Она ждала до 19:00. Потом до 19:30. Потом ложилась спать и ждала во сне.

В декабре бабушка принесла домой мамины вещи — из Иванова, из общежития, где мама снимала койку. Пальто. Шапку. Сумку. Косметичку. Тапки — серые, войлочные, с оторванной задней частью.

Оксана взяла тапки. Она поставила их у порога — как будто мама пришла и разулась. Бабушка увидела и убрала в шкаф. Оксана достала и поставила обратно. Так повторялось пять раз. На шестой бабушка махнула рукой.

Тапки остались у порога. Они стоят там до сих пор.

В конце декабря Оксана принесла домой ёлку — маленькую, с пустыми ветками, купленную у мужика на рынке за тридцать рублей, которые ей дала Глафира. Она нарядила её сама: бумажные снежинки, старые шары, гирлянда, которая мигала через раз. Под ёлку она положила подарок — рисунок, на котором были нарисованы три фигуры: она, бабушка и мама.

Тридцать первого декабря они сидели с бабушкой на кухне. Бабушка была пьяная — впервые за всё это время, — и плакала, уронив голову на стол.

— Любава, — говорила она. — Любавочка. Девочка моя.

Оксана смотрела на неё и не понимала. Почему бабушка плачет, если мама в больнице? Почему все говорят о ней в прошедшем времени?

— Бабушка, — сказала она. — Мама умерла?

Бабушка замолчала. Она подняла голову, посмотрела на Оксану мутными глазами и сказала:

— Нет. С чего ты взяла? Спи.

Оксана пошла спать. Она лежала в темноте и смотрела в потолок. Внутри неё что-то кричало — громко, страшно, — но она не понимала, что именно. Она просто лежала и ждала.

Глава третья. Год без неё. 14 ноября 2014 года. Кинешма, автовокзал

Через год Оксана перестала спрашивать.

Не потому, что поняла. Потому что поняла, что спрашивать бесполезно. Бабушка отвечала всегда одинаково: «Лечится», «Далеко», «Потом». Глафира отвечала: «Скоро», «Обязательно», «Не плачь». Зоя Максимовна отвечала: «Как жаль, как жаль».

Все знали. Только она — нет.

Она начала искать сама.

Она знала: мама уезжала из Иванова автобусом в 18:40. Значит, надо прийти на автовокзал к 18:40 и посмотреть, кто приезжает. Может быть, среди пассажиров будет мама. Может быть, она просто не доехала до дома — забыла, или у неё украли сумку, или она поехала не на том автобусе.

Вокзал был в двух остановках от дома — на улице Ленина. Оксана пошла туда после школы. Она была в куртке, шапке, в варежках, связанных бабушкой, и в рюкзаке у неё лежали два письма и бутерброд.

На автовокзале пахло дизелем и мокрым бетоном. Стояли автобусы — серые, синие, с грязными боками. Люди сидели на скамейках с чемоданами. Оксана нашла скамейку в углу и села.

Она просидела до 19:30. Пришло пять автобусов — из Иванова, из Шуи, из Юрьевца, из Москвы, снова из Иванова. Из всех выходили люди. Мамы не было.

На следующий день она пришла снова. И на следующий.

Так она просидела две недели.

На третий день её заметила кассирша — женщина по имени Роза, с ярко-красной помадой и золотыми серьгами. Роза была матерью одноклассника Тимофея — толстого, доброго мальчика, который в прошлом году подарил Оксане ластик в форме динозавра.

— Оксана? — сказала Роза. — Ты чего тут?

— Жду маму.

— Какую маму?

— Любаву Андреевну. Она приезжает в 18:40 из Иванова.

Роза замерла. Она смотрела на Оксану, и в её глазах что-то было — что-то тяжёлое, страшное, как камень.

— Оксан, — сказала она тихо. — Пойдём со мной. Я тебе чай налью.

— Я не хочу чай.

— Пойдём, пойдём.

Роза отвела её в комнату за кассой, дала чаю с печеньем. Оксана сидела и смотрела на неё, и Роза отводила глаза.

— Оксан, — сказала Роза наконец. — Ты знаешь, где твоя мама?

— В больнице.

Роза закрыла лицо руками. Потом опустила. Потом сказала:

— Оксан, твоя мама умерла. Год назад. В аварии. Автобус перевернулся на трассе. Ты не знала?

Оксана поставила чашку. Она поставила её очень аккуратно, чтобы не разлить. Потом посмотрела на Розу.

— Вы врёте, — сказала она.

— Нет, Оксан. Не вру.

— Бабушка сказала, что она в больнице.

— Бабушка тебя обманула. Она хотела, чтобы ты не плакала.

Оксана встала. Она взяла рюкзак. Она вышла на улицу.

Был ноябрь — тот же ноябрь, только через год. Шёл мокрый снег, и на площади перед автовокзалом горели фонари. Оксана шла домой. Она не плакала. Она не чувствовала ничего.

Дома она подошла к бабушке, которая чистила картошку на кухне, и сказала:

— Мама умерла?

Бабушка уронила нож.

— Кто тебе сказал?

— Мама умерла?

Бабушка заплакала. Она плакала так, как Оксана никогда не видела, — громко, безобразно, размазывая слёзы по лицу грязными руками. Она сказала:

— Да. Умерла. Прости меня, девочка. Я не могла тебе сказать.

Оксана стояла и смотрела на неё.

— Где она?

— На кладбище. В Кинешме. Я туда езжу.

— Почему ты меня не взяла?

— Я думала, так будет легче.

Оксана повернулась и ушла в комнату. Она закрыла дверь. Она села на пол, в угол, между шкафом и кроватью. Она сидела так до утра.

Утром она встала. Она надела куртку, шапку, валенки. Она вышла из дома. Бабушка спала на кухне, уронив голову на стол.

Оксана пошла на кладбище.

Она не знала дороги, но спросила у прохожего. Кладбище было на окраине, за рекой. Она шла сорок минут. Снег шёл и шёл, и к её приходу всё было белым.

Она нашла могилу не сразу. Она долго ходила между рядами, читая таблички. И вдруг увидела: «ЛЮБАВА АНДРЕЕВНА КРУПИНА. 1981–2013».

Она села на снег. Она смотрела на фотографию — маленькую, чёрно-белую, где мама была совсем молодой, лет двадцати, с косичками. Она смотрела на даты. Она считала. 1981. 2013. Тридцать два года. Это было так мало, что не помещалось в голове.

— Мама, — сказала она.

Она сидела на снегу, и слёзы текли по её лицу, и она не вытирала их. Она плакала впервые за год. Она плакала громко, страшно, как плачут дети, которых обманули.

Она плакала два часа. Потом встала. Отряхнула снег с колен. И пошла домой.

С этого дня она перестала ждать на подоконнике.

Но она не перестала ждать вообще.

Глава четвёртая. Вторая зима. 14 ноября 2015 года. Кинешма, кладбище «Заречье»

Она ходила на кладбище каждую субботу.

Это стало её новым ритуалом. В субботу утром она вставала, брала с собой хлеб для птиц, шла через мост, потом по набережной, потом по узкой дороге между заборами — и приходила к могиле. Она садилась на скамейку, которую сама принесла, и говорила с мамой.

Она рассказывала всё. Как дела в школе. Что Зоя Максимовна заболела и её заменила Аполлинария Игнатьевна, которая пахнет валерьянкой. Что Тимофей выиграл олимпиаду по математике. Что бабушка стала ходить в церковь и молиться — Оксана не знала, за кого. Что у неё появилась подруга — девочка по имени Виолетта, с длинными волосами и вечным рюкзаком, набитым книгами.

Она спрашивала: «Мама, ты меня слышишь?»

Ответа не было. Только ветер, только снег, только галки на крестах.

Иногда она приносила письма. Она писала их дома, аккуратным почерком, и складывала вчетверо. Потом закапывала в снег у могилы — неглубоко, чтобы можно было потом достать. К весне у могилы образовался целый тайник — двадцать семь писем, мокрых, разбухших, с расплывшимися чернилами.

Она не плакала. Она плакала только один раз — в тот первый день. Больше не могла.

Бабушка тоже изменилась. Она стала тихой, сгорбленной, вечно виноватой. Она готовила Оксане кашу и смотрела, как она ест, и глаза у неё были как у собаки, которую ударили. Она пыталась поговорить — один раз, в декабре, когда за окном выла метель.

— Оксан, — сказала она. — Ты меня прости.

— За что?

— За то, что не сказала. Я думала — ты маленькая, ты не поймёшь. Я думала, если я скажу, ты умрёшь.

Оксана смотрела в тарелку.

— Я не умерла.

— Не умерла.

— Ты меня обманула на год.

— Прости.

Оксана встала из-за стола.

— Я не могу тебя простить, — сказала она. — Пока не могу.

Она ушла в комнату. Бабушка осталась сидеть на кухне. Она просидела до утра.

В феврале Оксана начала писать дневник. Не письма — дневник. Она писала в тетради в клетку, простым карандашом, потому что ручка могла потечь.

«14 февраля. Сегодня маме было бы тридцать четыре. Я испекла пирог с яблоками, но он подгорел. Бабушка сказала, что вкусно. Она врёт. Я знаю, что она врёт, потому что она всегда врёт, когда хочет, чтобы я не расстраивалась. Я не расстроилась».

«3 марта. Тимофей спросил, почему у меня нет мамы. Я сказала, что она умерла. Он сказал: „Соболезную“. Я сказала: „Спасибо“. Потом я пошла в туалет и сидела там двадцать минут. Я не плакала. Просто сидела».

«21 апреля. Бабушка упала на улице. Ей вызвали скорую. Врач сказал, что это сердце. Я сидела в коридоре больницы и думала: если бабушка умрёт, я останусь одна. Я не хочу быть одна. Я не хочу».

Бабушка не умерла. Но после этого случая она стала бояться выходить из дома. Она сидела у окна, как когда-то Оксана, и смотрела на улицу.

Они поменялись местами.

В мае Оксана нашла в шкафу коробку. Она искала тёплый свитер, а нашла коробку из-под обуви, заклеенную скотчем. Внутри были документы: мамины. Свидетельство о рождении. Аттестат. Трудовая книжка. И справка — о смерти. Она прочитала: «Причина смерти: сочетанная травма, несовместимая с жизнью. Получена в результате дорожно-транспортного происшествия».

Рядом лежало ещё одно: постановление о прекращении уголовного дела. «Водитель автобуса Круглов Севастьян Илларионович, 1959 года рождения, не справился с управлением на обледеневшей дороге. Уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления».

Оксана сидела на полу с этими бумагами и не могла дышать. Севастьян Илларионович. Человек, который вёл автобус. Он был живой. Он не сел в тюрьму. Он, наверное, до сих пор ездит.

Она не знала, что с этим делать. Она сложила бумаги обратно, заклеила коробку, поставила на место. И пошла на кладбище.

Там она села на скамейку и сказала:

— Мама, я знаю, кто тебя убил. Но я не знаю, что теперь делать.

Она сидела до темноты. Потом пошла домой.

Глава пятая. Третья зима. 14 ноября 2016 года. Кинешма, улица Спортивная

Прошло три года. Оксане было одиннадцать. Она училась в пятом классе, ходила в музыкальную школу — на фортепиано, потому что Аполлинария Игнатьевна сказала, что у неё «хороший слух и терпеливые руки». Она читала книги — много, всё подряд, — и в книгах искала то, чего не находила в жизни.

Она больше не ждала на подоконнике. Но она ждала в другом смысле.

Она ждала, что однажды проснётся и поймёт, что мама не умерла. Что это была ошибка. Что где-то есть другая женщина, с тем же лицом, с тем же голосом, и она приедет. Она знала, что так не бывает. Но она всё равно ждала. Это было внутри неё, как орган, — ожидание. Она не могла его вырезать.

В ноябре, к третьей годовщине, бабушка слегла. Сердце. Врач — молодой, по имени Донат Маркович, — сказал: «Нужен покой. И, честно говоря, ей нужна сиделка. Или кто-то из родных. Вы у неё одна, девочка».

Оксана кивнула. Она умела кивать.

Она стала ухаживать за бабушкой. Она готовила, стирала, ходила в аптеку. Она делала уроки между делом — на кухне, при свете лампы. Она научилась считать деньги — бабушкину пенсию, мамину пенсию по потере кормильца. Получалось мало, но хватало.

Двенадцатого ноября бабушка позвала её. Она лежала на кровати, маленькая, как ребёнок, и дышала тяжело, с присвистом.

— Оксан, — сказала она. — Сядь.

Оксана села.

— Я знаю, — сказала бабушка. — Что ты меня не простила. И я не прошу. Я просто хочу сказать: я боялась. Я всю жизнь боялась. Я боялась, что твоя мать умрёт — и она умерла. Я боялась, что ты умрёшь, — и я соврала. Я думала, что вру, чтобы тебя спасти. А на самом деле я врала, чтобы спасти себя. Потому что я не могла сказать тебе правду. Я не могла видеть, как ты плачешь.

Оксана смотрела на неё.

— Бабушка, — сказала она. — Я не плакала.

— Я знаю. Это хуже всего. Ты не плакала, потому что я тебе не дала. Я тебе не дала даже попрощаться. Я забрала у тебя её смерть.

Она замолчала. Она смотрела в потолок — на трещины и паутину. Так же, как когда-то смотрела мама.

— Оксан, — сказала она. — Ты хорошая девочка. Ты очень хорошая девочка. Ты не виновата. Ни в чём.

— Я знаю, — сказала Оксана.

Она не знала. Но она сказала.

Бабушка умерла 14 ноября 2016 года — ровно через три года после мамы. В тот же день. Оксана нашла её утром, когда принесла чай. Она поставила чашку на тумбочку. Села рядом. Взяла бабушку за руку.

— Бабушка, — сказала она.

Бабушка не ответила.

Оксана просидела рядом полчаса. Потом встала. Потом позвонила — сначала в скорую, потом Глафире. Потом села на пол в коридоре, у порога, где стояли мамины тапки, и стала ждать.

Она ждала, что кто-то придёт. Что кто-то скажет: «Я здесь. Я с тобой». Что кто-то обнимет её и не соврёт.

Никто не пришёл. Пришла только Глафира, которая плакала и говорила: «Бедная девочка, бедная девочка».

Оксану отправили в детский дом в Иванове. Ей было одиннадцать. Она прожила там четыре года — до восемнадцати. Она не ждала больше никого. Но она продолжала писать письма — теперь бабушке. И складывала их в коробку из-под обуви, ту самую, с документами.

Эпилог

Оксане сорок один. Живёт в Иванове, работает в том же швейном цехе, где когда-то трудилась её мама. Не искала эту работу, просто однажды увидела вывеску «Волжанка» и осталась. Теперь шьёт куртки, такие же, как шила мама. Каждый день ездит на автобусе: в 5:50 на работу, в 18:40 домой. Восемьдесят два километра в одну сторону.

У Оксаны есть муж Тихон, водитель, и дочь Любава, которой девять лет. Каждый вечер Любава садится на подоконник и ждёт автобус. Оксана видит это каждый вечер, но молчит.

Она никогда не говорила дочери, что бабушка могла обманывать. Никогда не рассказывала, каково это — ждать год и не знать, приедет ли тот, кого ждёшь.

Оксана просто ставит на стол вторую чашку, кладёт у порога тапки и в 18:40 открывает дверь ещё до того, как автобус останавливается.

Иногда, глядя на Любаву, она думает: «Я должна ей сказать. Что бывает по-другому. Что бывает — просто не приезжают».

Но она не говорит. Ждёт вместе с дочерью.

Та девочка с подоконника, о которой я говорю, уже взрослая. Она занимается шитьём курток, но каждый год 14 ноября она посещает кладбище «Заречье». Там, между могилами матери и бабушки, она проводит время до наступления темноты. Она не плачет, потому что слёзы уже не приносят облегчения. Она просто сидит и ждёт. Не автобус, не кого-то конкретного. Она ждёт, потому что ожидание стало её судьбой. Это всё, что ей осталось от прошлого. И она бережно хранит это воспоминание.