Он никогда не думал, что тишина может быть такой гулкой. Не той тишиной, что бывает в пустой квартире или ночном лесу, а какой-то неживой, механической тишиной, пронизанной далеким жужжанием сервомоторов и ритмичным шипением системы рециркуляции воздуха. Сергей сидел в противоперегрузочном кресле, ощущая, как ремни мягко, но настойчиво вдавливаются в грудь и бедра, и смотрел на бесконечный поток цифр, бегущих по центральному монитору.
— Борт‑инженер, доложите статус систем жизнеобеспечения, — голос командира экипажа, Олега Князева, был спокойным, почти будничным, словно они не висели в ста пятидесяти километрах над поверхностью Земли в тесной металлической капсуле.
— Давление в норме, состав смеси — ноль точка три бара кислорода, остальное азот, следы углекислого газа в пределах допустимого, — отозвался Сергей, бросив взгляд на свою приборную панель. Разноцветные огоньки горели ровным, успокаивающим зеленым светом. — Температура — двадцать один и два по Цельсию. Всё сухо, командир.
— Принял. Штурман, сверка курса.
Пока его товарищи перебрасывались короткими, четкими фразами, Сергей позволил себе на секунду отвлечься и посмотреть в иллюминатор. Там, в густой, почти осязаемой черноте, медленно проплывал огромный серп Земли. Ярко‑голубой, с белыми завихрениями циклонов и коричнево‑зелеными пятнами континентов. Он занимал почти половину видимого пространства, и от его величественной, безмолвной красоты перехватывало дыхание. Это зрелище не приедалось. Каждый раз, когда он отрывал взгляд от панелей и диаграмм, его охватывало щемящее чувство какой‑то космической тоски и одновременно невероятной привилегии. Он был одним из трех человек во всей Вселенной, кто видел это сейчас своими глазами. Не на картинке, не в телескоп, а вживую.
Корабль «Орёл‑4», их гордость и их скорлупа, уже третьи сутки неумолимо двигался по сложной эллиптической орбите к Луне. Это был не первый полет по программе «Союз‑Луна», но первый, который ставил перед собой столь амбициозную цель — не просто облет, а посадку в новом, неизученном районе, в долине Шретера. Связка из бытового отсека, спускаемого аппарата и, самое главное, лунного посадочного модуля, пристыкованного к их кораблю со стороны двигательной установки, внушала уверенность. Месяцы изнурительных тренировок, центрифуга, симуляции нештатных ситуаций, бесконечные проверки — всё это было позади. Теперь осталась только сама работа.
— Внимание, экипаж. Через двадцать минут корректировка траектории номер пять, — голос Князева снова разбил тишину. — Импульс тридцать две секунды. Малой тягой.
— Понял, командир, — отозвался штурман Владимир Токарев, или просто Володя, как они звали его между собой. Он был самым молодым из них, но его талант к навигации и вычислительной технике граничил с одержимостью. Пока Сергей отвечал за жизнь и дыхание корабля, Володя был его мозгом и глазами, прокладывающим путь в этой бездне.
Сергей еще раз пробежался взглядом по показателям системы ориентации. Гироскопы молчали, двигатели стабилизации были готовы к импульсу. Он любил эту машину. Любил сложную, но стройную логику ее устройства. Каждый датчик, каждый провод, каждый клапан были ему знакомы до мельчайших подробностей. Он знал ее характер, ее «закидоны» вроде чуть заедающего клапана регенерации в третьем контуре, который требовалось открывать с особой осторожностью. Знал ее голоса — вой вентиляторов, гул насосов, металлический щелчок пиропатронов. Это был не просто корабль, это был их дом на долгие семь дней, их единственная защита от убийственного вакуума за бортом.
Коррекция прошла штатно. Легкий, едва заметный толчок в спину, нарастающий гул маршевого двигателя малой тяги, и цифры на мониторе поплыли, выводя новую орбитальную схему. Серая, изрытая кратерами поверхность Луны теперь занимала почти весь обзор. Она была уже не далеким светящимся диском, а реальным, физическим миром, который надвигался на них со всей неотвратимостью. Игра света и тени на терминаторе создавала причудливые, фантастические пейзажи, где каждая гора и каждая расщелина отбрасывали длинные, острые тени.
— Красиво, черт возьми, — прошептал Володя, не отрываясь от оптического визира.
— Красиво, — согласился Князев. — Но ты кратерами любоваться будешь, когда навигационные звезды распознаешь. Данные по опорным точкам мне.
— Принял. Выдаю угол места и азимут по Ригелю и Канопусу.
Сергей молча улыбнулся. Он понимал этот трепет. Володя видел чудо, а командир, опытный космонавт, для которого это был третий полет, видел работу. Сергей находился где‑то посередине. Как инженер, он видел работу механизмов, но как человек, не мог не поражаться величию момента. Ему вдруг пришло в голову странное сравнение. Их корабль был похож на лейкоцит в кровеносной системе, живой, движущийся по строгому закону, который несет важную миссию в этом бесконечном, стерильном космосе. Маленький пузырек жизни.
По мере приближения к Луне, гравитационное поле Земли ослабевало, и корабль начинал все больше ощущать притяжение своей цели. Орбита искривлялась, скорость росла, и кульминацией всего стал момент перехода. Торможение для выхода на окололунную орбиту было самой нервной, самой ответственной операцией. Двигатель должен был отработать идеально, строго заданное время, чтобы погасить избыток скорости. Ошибка в секунду — и они либо навсегда улетят в открытый космос, либо, что еще хуже, врежутся в лунную поверхность.
— До тормозного импульса две минуты. Всем занять места. Сергей, контроль ориентации.
— Есть контроль. Площадка стоит ровно, гироскопы разгружены. Давление в баках тормозной двигательной установки — двести семь атмосфер, — голос Сергея звучал монотонно, но внутри у него все сжалось в тугой комок. Сейчас это была его зона ответственности. Его двигатель, его топливо, его магистрали. Тысячи деталей, любая из которых могла подвести.
— Двигатель к пуску готов.
— Ключ на старт, — скомандовал Князев, и Володя повернул тумблер.
— Есть ключ на старт.
Время застыло. Каждая секунда тянулась как минута. Сергей смотрел на таймер, отсчитывающий последние мгновения, и молился про себя. Не Богу, он был атеистом. Он молился конструкторам, сварщикам, сборщикам, инженерам‑испытателям, всем тем тысячам людей, чьи руки и умы создали эту машину.
— Зажигание!
Глухой, рокочущий удар раздался где‑то в недрах корабля. Он передался через конструкцию в кресло, в позвоночник, в самые кости. Началась невесомая, но всепоглощающая вибрация. Тяжесть навалилась, вдавливая их в кресла. Это была не та злая перегрузка выведения на орбиту, которая выдавливает воздух из легких. Это было долгое, изматывающее давление, которое, казалось, хочет расплющить их, превратить в пыль. Гул двигателя перекрывал все остальные звуки. Сергей смотрел на панель, где горели ровные зеленые линии графиков давления в камере сгорания. Пока все было в норме.
— Десять секунд… Двадцать… Тридцать… — отсчитывал штурман. Его голос дрожал от напряжения. — Давление в магистралях — ноль точка девять, стабильно.
— Понял. Продолжаем.
Корабль дрожал, словно в лихорадке. В иллюминаторе мелькали звезды, смазываясь в белые линии. Сергей знал, что именно сейчас происходит там, снаружи. Из сопла двигателя вырывается струя раскаленного газа, создавая реактивный импульс, который замедляет их полет, позволяя Луне захватить их в свои гравитационные объятия. Это была борьба стихий, борьба механики с законами физики, и пока механика выигрывала.
— Сорок секунд… Сорок одна… Сорок две… Есть отсечка! — выкрикнул Володя за долю секунды до того, как автомат выдал команду на отключение.
Гул смолк так же внезапно, как и начался. Тишина обрушилась на них, звенящая в ушах, почти болезненная. Тяжесть исчезла, и тело сразу всплыло над креслом, удерживаемое лишь ремнями. Наступила невесомость. Лунная невесомость. Сергей сделал глубокий вдох, чувствуя, как пот заливает глаза. Руки, сжимавшие подлокотники, мелко дрожали.
— Борт‑инженер, доложить о состоянии систем.
Сергей на секунду замер, приходя в себя, и сфокусировал взгляд на панели. Зеленый. Всё зеленый.
— Температура в норме, давление в норме. Тормозная двигательная установка обесточена, герметичность в магистралях сохранена, — его голос звучал хрипло. — Повреждений нет. Мы на месте, командир.
— Штурман, параметры орбиты!
Доклад Володи звучал как музыка. Почти расчетная эллиптическая орбита с периселением в двадцать километров над заданным районом. Почти. Идеалов не бывает, и их траектория нуждалась в еще одной, небольшой до‑коррекции, чтобы снизить периселений до необходимых пятнадцати километров. Тех самых, с которых завтра начнется снижение.
— Отлично сработали, ребята, — в голосе Князева впервые за несколько часов прозвучали теплые, человеческие нотки. — Поздравляю. Мы на орбите вокруг Луны.
— Ура, — тихо ответил Володя, и Сергей услышал в его голосе улыбку.
Сам он улыбаться не мог. Слишком велико было напряжение. Он посмотрел в иллюминатор, который теперь смотрел вниз, на Луну. Они проносились над обратной, невидимой с Земли стороной. Это был хаос. Бесконечное, испещренное кратерами всех размеров поле, где не было видно ни одного ровного места. Горы, долины, трещины, следы древних, чудовищных катастроф, запечатленные на лике планеты на миллиарды лет. Никакого голубого ореола атмосферы, никакой дымки. Только черное небо и ослепительная, стерильная серо-белая пустошь.
Следующие часы прошли в подготовке к завтрашнему главному событию. Сергей запустил полную диагностику всех систем лунного посадочного модуля, или просто «Лунника», как они его называли. Этот аппарат, с его тонкими, похожими на паучьи, ногами‑опорами и угловатым корпусом, был его детищем в гораздо большей степени, чем основной корабль. Сергей знал каждый его болт. Он провел сотни часов, тренируясь на земном тренажере, отрабатывая посадку и взлетные процедуры именно этого модуля. По плану, в «Лунник» должны были перейти Князев и он. Задача Володи — оставаться на орбите и контролировать системы орбитального модуля, быть готовым к экстренному маневру.
За ужином, который представлял собой разогретые тубы с борщом и мясным пюре, они почти не разговаривали. Каждый обдумывал завтрашний день. Сергей ловил на себе взгляд Володи, в котором читалась смесь зависти и тревоги. Ему предстояло самое страшное — одиночество на орбите. Ожидание. Двое уйдут на поверхность, а он останется один в этой бездне, в маленьком металлическом цилиндре, и будет отсчитывать каждый виток, вслушиваясь в радиопереговоры, зная, что ничем не может помочь, если что‑то пойдет не так.
— Не дрейфь, Володь, — сказал Князев, словно прочитав его мысли. — Работа как работа. Штатная ситуация. Через двое суток снова будем вместе. Главное — ретранслятор держи.
— Уж я‑то подержу, — буркнул штурман. — Вы там главное не застряньте.
— Не застрянем, — пообещал Сергей. — Там и застревать‑то негде. Пыль да камни.
Он говорил уверенно, но внутри разрасталась холодная пустота. Мысль о том, что через сутки он ступит на поверхность иного небесного тела, казалась нереальной. Она жила где‑то на периферии сознания, и он гнал ее, сосредотачиваясь на конкретных задачах. Проверить герметизацию люка, перепроверить давление в баллонах скафандра, протестировать шлюзовую камеру.
Сон не шел. В невесомости спать было легко, но мозг отказывался отключаться. Сергей парил в спальном мешке, пристегнутом в углу бытового отсека, и слушал шепот вентиляторов. Завтра. Все решится завтра. Он вспоминал лицо жены, ее влажные глаза на прощание. «Ты только возвращайся», — сказала она. Не «удачного полета», не «новых открытий». Просто «возвращайся». Это был единственный приказ, который он действительно боялся не выполнить.
Утро следующего дня, если можно так назвать смену условных дат по Гринвичу, ознаменовалось бодрым голосом Центра управления полетами, который транслировал Володя. Проверили все системы, провели последнюю коррекцию. Настал момент расстыковки.
Сергей и Князев перешли в тесную кабину лунного модуля. Здесь не было места для лишних движений. Два кресла‑ложемента, приборная панель, занимающая все пространство перед ними, и небольшие треугольные иллюминаторы, которые показывали только пустоту. Сергей занял свое место справа, отвечавшее за системы управления и двигатели.
— Володя, готовность к расстыковке.
— Вас понял. Даю отбой пироболтов.
Глухой металлический лязг пронесся по корпусу. Модуль вздрогнул и слегка качнулся.
— Есть расстыковка. Счастливо, мужики. Ни пуха.
— К черту! — хором ответили они.
— Включаю двигатели ориентации, — Сергей аккуратно двинул рукоятку. Короткое шипение, и лунный модуль, плавно покачиваясь, начал отходить от связки. В иллюминаторе медленно проплыл корпус орбитального корабля, его солнечные батареи, похожие на крылья гигантской стрекозы. Там, за толстым стеклом одного из иллюминаторов, он на секунду увидел лицо Володи. Тот поднял руку в немом приветствии. Они оставались одни.
— Расхождение — пять метров. Десять. Двадцать. Норма.
Через полчаса, после выдачи тормозного импульса, начался спуск. Сначала он был плавным, почти незаметным. Машина словно скользила по невидимому склону. Но постепенно скорость нарастала. Поверхность Луны перестала быть далекой картой и превратилась в трехмерный, рельефный ландшафт. Сергей видел в иллюминатор, как проплывают под ними гряды холмов и глубокие расщелины.
— Высота пять тысяч метров, — докладывал Князев. — Скорость — шестьсот метров в секунду. Начинаем гашение.
— Двигатель к пуску готов. Давление в баках в норме.
— Зажигание.
И снова этот знакомый, рокочущий рев. Только теперь он был другим. Он не толкал, а удерживал, сопротивлялся падению. Лунный модуль, вибрируя и дрожа, начал замедляться. Тяжесть лунного притяжения, пусть и в шесть раз меньше земной, снова вдавила их в кресла. Сергей ни на секунду не отрывал взгляда от гиродинов и вариометра. Скорость падала.
— Две тысячи метров. Скорость — двести пятьдесят.
Ландшафт за окном приближался с пугающей скоростью. Уже можно было различить отдельные валуны, трещины, небольшие кратеры. Мелькали тени, создавая стробоскопический эффект.
— Тысяча метров! — в голосе Князева послышалось напряжение. — Переходим на ручное.
Самый ответственный момент. Автоматика вела их в заданный район, но окончательный выбор площадки и само прилунение — дело рук командира. Князев взялся за ручку управления ориентацией. Его лицо было сосредоточенным, глаза бегали от иллюминатора к приборам.
— Вижу расчетную точку… Нет… Сергей, смотри, там слишком много камней. Ухожу правее.
Сергей на мгновение глянул вниз. Вместо ожидаемой ровной площадки под ними простиралось каменистое поле, усеянное острыми обломками. Садиться туда было самоубийством.
— Понял тебя. Топлива — три процента.
Это было мало. Критически мало. Запас на маневр таял с каждой секундой.
— Вижу ровное место! В двухстах метрах восточнее.
Князев действовал ювелирно. Короткими импульсами двигателей он, словно крановщик на гигантской стройке, сместил тяжелую машину в сторону, обходя кратер. Сергей затаил дыхание. Топливо уходило. Полоска на индикаторе неумолимо сжималась.
— Высота пятьдесят! Тридцать!
Под ними была уже не серая масса, а конкретная площадка — относительно ровный пятачок среди хаоса. Но снижаться нужно было строго вертикально.
— Топливо — один процент! Посадка аварийная!
— Сажусь!
Облако серой пыли, подсвеченное изнутри факелом двигателя, взметнулось во все стороны, полностью скрыв поверхность. Видимость упала до нуля. В кабине дрожало все — панели, шкалы, их собственные тела. Сергей вцепился в подлокотники, ожидая удара. Этот момент, растянутый в вечность, был самым страшным. Полная слепота и доверие только интуиции командира и приборам.
Толчок!
Не сильный, но ощутимый. Еще один — мягче. И тишина. Только шипение двигателей малой тяги, которые автоматически прижали аппарат к грунту.
— Есть касание! Двигатель — стоп! — выкрикнул Князев, и его рука рванула тумблер аварийного отключения двигательной установки. Рев мгновенно стих. Наступила звенящая, идеальная, неземная тишина.
Несколько секунд они сидели неподвижно, приходя в себя и вслушиваясь в звуки остывающего металла. Тишина была такой глубокой, какой Сергей не слышал никогда в жизни. Она давила на перепонки.
— Ну, Серега, — выдохнул Князев, и его голос дрогнул. — Приехали. Мы на Луне.
Сергей не мог ответить. К горлу подкатил комок. Он просто кивнул. Они сделали это. Они сели. В пятистах метрах от расчетной точки, сожрав почти все резервное топливо, но сели.
Следующие полчаса были посвящены проверкам. Герметичность кабины, состояние систем, давление в скафандрах. Волнение схлынуло, уступив место холодной, сосредоточенной четкости. Нельзя было расслабляться. Теперь начиналась самая важная часть работы. Когда все доклады были сделаны, а Земля, через ретранслятор Володи, дала добро на выход, они начали облачаться.
Скафандр был мягким, но многослойным. Сергей помог командиру надеть ранец системы жизнеобеспечения, проверил гермомолнию. Затем Князев помог ему. Движения были отточены до автоматизма, но в тесной кабине лунного модуля делать это было непросто. Наконец, загерметизировав шлемы, они стравили воздух из кабины.
— Готов? — по внутренней связи спросил Князев.
— Готов.
Командир открыл выпускной клапан, и остатки воздуха с шипением ушли в вакуум. Стрелка на манометре упала до нуля. Теперь ничто, кроме их скафандров, не отделяло их от внешнего мира. Князев отдраил люк. Вниз ушла легкая металлическая лестница.
— Ну, я пошел.
Сергей видел только его спину и громоздкий ранец. Князев, тяжело ступая по лестнице и слегка цепляясь за поручни, спускался вниз. Наконец, его ноги коснулись опоры…
