Разросшийся бурьян скрывал ржавые остовы качелей. Крапива, достигавшая пояса, жадно тянулась к проломленным окнам деревянных корпусов, где гулял сквозняк, напевавший свою бесконечную, тоскливую песню. Дима стоял у покосившихся ворот, на которых ещё угадывались выцветшие буквы, и чувствовал, как вечерняя сырость пробирается под тонкую ветровку. Он не хотел сюда идти. Игорь же, напротив, излучал мрачное воодушевление, поправляя лямку рюкзака, набитого фонариками, запасными батарейками и, вопреки всем уговорам, бутылкой дешёвого портвейна.
— Ну что, Димыч, нюхаешь историю? — хохотнул он, пиная ногой ржавое ведро. Оно откатилось с душераздирающим скрежетом, спугнув стаю ворон, сорвавшихся с верхушек сосен.
— Я нюхаю только плесень и сырость, — отозвался Дима, переступая через упавшую табличку «Добро пожаловать!». — И, кажется, горелую проводку.
Лагерь «Зарница» был закрыт ещё в начале нулевых. Причины называли разные: то ли смена собственника, то ли аварийное состояние, то ли что-то такое, о чём местные предпочитали шептаться, а не говорить вслух. Из-за этого его и тянуло сюда магнитом: не ради адреналина, как Игоря, а ради странного, болезненного любопытства. Хотелось понять, почему это место, некогда полное детского смеха, теперь выглядит так, будто его прокляли.
Дорожка, вымощенная бетонными плитами, вела вглубь территории. Плиты растрескались, между ними пробивались корни деревьев, превращая путь в полосу препятствий. По бокам темнели кирпичные тумбы, на которых раньше, наверное, стояли гипсовые горнисты и барабанщики. Теперь от них остались лишь бесформенные куски, напоминавшие надгробья.
— Смотри-ка, клуб, — Игорь указал на самое большое здание с колоннами и полукруглым фасадом. Стекла в огромных витражах были выбиты почти все, и чёрные провалы окон смотрели на пришельцев с укором.
Дверь оказалась не заперта, а просто привалена куском фанеры. Игорь отшвырнул её, и пыль взвилась в воздух, заставив обоих закашляться. Внутри царил полумрак, рассеиваемый лишь лучами угасающего солнца, косо падавшими сквозь дыры в крыше. Воздух был спёртый, тяжёлый, с привкусом гнили и старой бумаги.
В огромном зале, где когда-то проходили утренники и дискотеки, царил хаос. Сгнившие ряды кресел были повалены, словно здесь бушевал ураган. На сцене, где до сих пор громоздились декорации в виде сказочного леса, валялся перевернутый рояль. Его жёлтые клавиши напоминали оскал мертвеца.
— Атмосферненько, — присвистнул Игорь, вытаскивая фонарик. Луч света заметался по стенам, выхватывая из темноты облупившуюся штукатурку и обрывки плакатов. — Смотри, «График репетиций». Ух ты, а вот это прикол!
Он подошёл к стене рядом с кулисами, где на гвозде висел лист ватмана. В свете фонаря Дима разглядел выцветшие карандашные надписи: «Кто громче всех храпит — список победителей», «Наши вожатые — команда “Весёлые старты”». Ничего страшного. Но рядом, на другой стене, он увидел нечто иное. Глубокие, неровные царапины. Они складывались в корявые буквы: «НЕ БУДИТЕ ТО, ЧТО СПИТ В ШЕСТОМ».
— Что за бред? — пробормотал Дима, проводя пальцем по бороздам. Краска осыпалась под рукой. — Шестой корпус, что ли?
— Нашёл время для археологии, — отозвался Игорь, уже копавшийся в куче мусора у дальней стены. — Иди сюда, глянь.
Он поднял с пола маленький, покрытый ржавчиной значок. Пионерский. С изображением Ленина в детстве, когда он ещё был кудрявым. Игорь попытался оттереть его рукавом, но ржавчина въелась намертво.
— Классный артефакт, — сказал он, пряча значок в карман. — Пойдём, разведаем жилые корпуса. Там, говорят, мебель осталась.
Дима нехотя согласился. Они вышли из клуба и углубились в заросли акаций, окаймлявших аллею. Корпуса стояли полукругом в глубине леса. Деревянные, покосившиеся, с вырванными дверьми. На порогах намело листвы и сухой хвои. Внутри пахло зверем и тлением. Пустые кровати с пружинными сетками, облезлые тумбочки, матрасы, выпотрошенные грызунами. На одной из тумбочек Дима заметил старую фотографию. Чёрно-белую, потрескавшуюся. На ней группа детей с галстуками стояла на фоне этого самого корпуса. Лица размыты, не разглядеть.
— Эй! — донеслось с улицы.
Дима вздрогнул. Игорь стоял на крыльце соседнего здания и махал рукой.
— Тут номера корпусов до сих пор висят! Гляди, мы были в первом. А вон тот, крайний… Кажется, шестой.
Шестой корпус стоял чуть поодаль, почти вплотную к лесной чаще. Он выглядел мрачнее остальных. Доски на стенах потемнели до угольной черноты, крыша просела, а деревья вокруг подступали так близко, что казалось, будто лес пытается проглотить строение. Окна, в отличие от других корпусов, здесь были не выбиты, а заколочены крест-накрест. Но несколько досок оторвали, и они висели на гвоздях, поскрипывая на ветру.
— Не нравится мне здесь, — честно признался Дима. — Давай вернёмся в клуб и поставим палатку там. На открытом месте.
— Да ты что, это же идеальный вариант! — Игорь радостно подошёл к двери. — Тут суше, чем в остальных. И стены целые.
Он толкнул дверь. Она поддалась с жутким протяжным стоном, открыв чёрный зев. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Фонарь, который держал Игорь, выхватил длинный коридор с рядами дверей. Пахло пылью, но… Диме почудился и другой запах. Тонкий, сладковатый, как от приторных духов. Словно кто-то пользовался здесь совсем недавно.
— Эй, есть кто дома? — развязно крикнул Игорь, и эхо заметалось по коридору, повторяя его слова снова и снова.
— Ты с ума сошёл? — прошипел Дима. — Если здесь кто-то и есть, то явно не желает твоего общества.
Они вошли. Под ногами заскрипели половицы. В комнатах, куда они заглядывали, было пусто. Ни кроватей, ни тумбочек, ни даже встроенных шкафов. Пустые бетонные коробки. Краска на стенах облезла, обнажив серую штукатурку. И всё же в одной из комнат, самой дальней, они нашли кое-что странное.
В углу стоял деревянный табурет. Идеально чистый, словно его только что сюда поставили. На нём лежала раскрытая книга. Пожелтевшие страницы, тряпичный переплёт. Дима подошёл и посветил. Это была не книга, а амбарная тетрадь, исписанная убористым детским почерком. Строчки прыгали, буквы то наезжали друг на друга, то разъезжались в стороны.
«Смена 3. 1998 год. Дневник кружка “Юный следопыт”. Мы нашли в лесу за лагерем странную нору. Вожатая Зинаида Петровна сказала не ходить туда больше. Но Олег и Светка не послушались. Теперь Олег говорит, что по ночам его зовут из темноты. Светка молчит и рисует везде глаза. Вожатая злится. Говорит, что мы всё выдумываем».
— Ничего не понимаю, — пробормотал Дима, переворачивая страницу.
«Смена 4. Олега увезли. Врач сказал — нервное истощение. Светка перестала разговаривать. Ночью в шестом корпусе кто-то ходит. Мы слышим шаги, но дежурный никого не видит. Зинаида Петровна повесила на дверь амбарный замок. Но это не помогает».
Дальше страницы были вырваны. Остались лишь лоскуты у корешка.
— Ну и чтиво, — присвистнул Игорь, заглядывая через плечо. — Видимо, детишки начитались страшилок и устроили панику.
— А это? — Дима указал на последнюю страницу, где была лишь одна фраза, выведенная печатными буквами: «ОДИН ИЗ ШЕСТИ ВСЕГДА ОСТАЁТСЯ».
— Наверное, количество отрядов было, — махнул рукой Игорь. — Шесть отрядов. Логично же.
Дима не был в этом так уверен. Но спорить не стал. Они выбрали самую сухую комнату неподалёку от выхода, расстелили спальные мешки и сели перекусить. Игорь развёл на улице костёр, и его отблески плясали на стенах, отчего тени от табурета и книг в углу начинали шевелиться. Выпив свой портвейн, Игорь быстро захмелел и начал травить байки о призраках пионеров и прочую чушь, которую слышал в городе.
— Знаешь, почему лагерь закрыли? — спросил он, затягиваясь сигаретой. — Нет, официально-то из-за денег. Но старики говорили, что причина в другом. Дескать, в августе девяносто восьмого во время смены пропали пять детей. Нет, вру, шестеро. Они ушли в поход и не вернулись. Их искали, но так и не нашли. Говорят, в лесу есть овраги, в которые можно упасть и не выбраться. А вожатая, которая за ними не уследила, утопилась в пруду за стадионом.
Дима поёжился. Взгляд его упал на тетрадь в углу. «ОДИН ИЗ ШЕСТИ ВСЕГДА ОСТАЁТСЯ». Что, если это не про отряды? Что, если это про тех шестерых?
Ночь вступила в свои права. Стрекотали сверчки, где-то ухала сова. Игорь захрапел, развалившись на спальнике. Дима долго не мог уснуть. Ему то и дело слышалось, будто в глубине коридора кто-то ходит. Шаги тихие, шаркающие, будто босыми ногами по пыльному полу. Он приподнялся, вглядываясь в темноту, но фонарь света не давал. Тьма была почти осязаемой, густой, как кисель. Он закрыл глаза и заставил себя дышать ровно.
Проснулся он от жуткого холода. Поежившись под спальником, он потянулся к рюкзаку, чтобы достать кофту, и только тогда понял, что лежит не в комнате, где они заснули. Он лежал в коридоре, на пыльном полу, напротив двери, ведущей наружу. Игоря рядом не было.
Его охватила паника. Вскочив, он закричал:
— Игорь! Игорь, ты где?
В ответ — лишь эхо, плутающее по пустым комнатам. Надрывное, издевательское. Схватив фонарик, он побежал по коридору, светя во все углы. Комнаты пустовали. Всё те же бетонные коробки. Дойдя до конца, он заглянул в последнюю. Табурет стоял на месте. А вот книга… книга валялась на полу, а страницы были разорваны в клочья. Словно её терзали в ярости.
— Игорь! — заорал он что есть мочи, и его голос сорвался на визг.
Тишина. Только ветер снаружи раскачивал оторванные доски на окнах, которые скрипели, как несмазанные кольца колыбели. Дима выбежал из корпуса. Утренний туман стелился по земле, делая всё вокруг призрачным и нереальным. Костёр догорел, оставив лишь кучку пепла. Рюкзак Игоря валялся у входа. Сам он исчез.
Дима не стал дожидаться неизвестно чего. Бросив вещи, он рванул по аллее к воротам. Ветки царапали лицо, трава путалась под ногами. Пару раз он спотыкался о торчащие из земли корни, падал, обдирая ладони в кровь. Выскочив из ворот, он не остановился. Бежал до самого шоссе, пока лёгкие не начали гореть огнём.
Утром, сидя в кабинете следователя провинциального райотдела, он путано изложил свою историю. Угрюмый мужчина с измятым лицом слушал его, барабаня пальцами по столу.
— Это уже третий случай за десять лет, сынок, — сказал он, наконец. — Люди ходят туда за острыми ощущениями, а возвращаются не все. Твой Игорь не первый. И, боюсь, не последний.
— Что там такое? — тихо спросил Дима.
— А пес его знает, — вздохнул следователь. — Место то гиблое. До лагеря там, знаешь, что было? Пустошь. До пустоши — погост для утопленников, которых из реки доставали. Может, не тех мы ищем. Может, оно само того… бродит и зовёт.
Он помолчал и добавил:
— Шестой корпус, говоришь? Хм. Знавал я одного из тех, кто в девяносто восьмом пропал. Местный, Витька Прохоров. Так он вернулся. Через неделю после исчезновения. Вышел из леса, чистый, аккуратный, будто вчера ушёл. Только не разговаривал больше. Так и жил в городе, молчун. А в прошлом году, на пятидесятилетие, накинул на шею верёвку и… — следователь развёл руками. — Вот такая, понимаешь, херня.
Дима вышел на улицу. Солнце светило ярко, но ему было тошно. Он понял, что теперь уже никогда не избавится от той фразы, которую увидел в тетради. И от мысли, что где-то в пустых комнатах, в заколоченном корпусе, где стены помнят и смех, и ужас, кто-то продолжает считать. Просто ждёт, когда же останется то, что спит в шестом.
