У вас красивый плач
Меня зовут Вера. Мне сорок один год. Я — плакальщица.
Это не метафора. Это профессия. В нашей области это до сих пор живо: когда умирает человек, семья нанимает женщин, которые плачут на похоронах. Громко, с причитаниями, с голосом. Чтобы душа уходила не в тишине. Чтобы люди видели — человек был любим.
Я занимаюсь этим десять лет. Пришла случайно: умерла соседка, некому было плакать, а я как раз осталась без работы. Поплакала. Потом ещё раз. Потом кто-то передал дальше. Так и пошло.
У меня есть три «программы». Тихая — для пожилых, когда уходят спокойно. Средняя — для людей средних лет, внезапно. И громкая — для молодых. Для тех, кого не должно было быть на этом кладбище. Громкая — самая тяжёлая. После неё я два дня не могу говорить.
Я плачу по-настоящему. Не понарошку. Я умею входить в это состояние — как актёр, который вызывает у себя слёзы. Я думаю о своём. О том, что болит. О том, что я потеряла. У всех нас есть своё кладбище внутри. Просто я умею его открывать.
В тот день было громкое. Молодой парень, двадцать шесть лет, мотоцикл, поворот, фура. Мать — в обмороке. Отец — как камень. И брат. Тот, который не плакал.
Я стояла у гроба и голосила. Голосила так, что у самой внутри что-то рвалось. Я видела его краем глаза: высокий, темноволосый, плечи широкие, руки сжаты в кулаки. Он смотрел на брата и молчал. Ни слезинки. Ни вздоха.
После похорон я собирала сумку — венки, свечи, платок. Он подошёл. Я подумала: скажет «спасибо». Или «сколько я вам должен». Или ничего не скажет — просто пройдёт мимо.
Он сказал:
— У вас красивый плач.
Я подняла голову. У него были серые глаза. Очень уставшие.
— Спасибо, — сказала я. — Соболезную.
— Я не умею, — сказал он. — Вот так. Как вы. Я не умею плакать.
— Все умеют.
— Я — нет. Я двадцать шесть лет не плакал. Ни разу. Даже когда был маленький. Даже когда падал. Даже когда мама умирала… — он замолчал. — То есть, когда бабушка. Сейчас мама жива. Я запутался.
— Понятно.
— Вы можете меня научить?
Я посмотрела на него. Долго. На кладбище было тихо. Птицы не пели. Ветер гнул траву.
— Зачем вам это?
— Не знаю. Чтобы почувствовать. Хоть что-то.
Я дала ему свой номер. Не потому что хотела заработать. Не потому что он мне понравился. А потому что я знала это состояние. Когда внутри — бетон. Когда ты знаешь, что должен чувствовать, но не чувствуешь. Я так жила первые тридцать лет.
Учите меня
Он позвонил через неделю. Мы встретились в парке. Он пришёл в чёрном пальто, с шарфом, неловкий. Сел на лавочку. Я села рядом.
— Как вас зовут? — спросила я.
— Матвей.
— Матвей, я не психолог. Я не умею лечить. Я умею только плакать.
— Мне не надо лечить. Мне надо… — он помолчал. — Мне надо научиться.
Мы начали встречаться раз в неделю. Я рассказывала ему, как это делается. Что слёзы — это не всегда боль. Иногда это просто способ выпустить то, что копится. Что тело знает, как плакать, даже если голова не помнит. Что надо расслабить горло. Что надо дышать. Что надо не бояться.
Он слушал. Кивал. Иногда записывал в блокнот. Иногда переспрашивал. Иногда просто молчал.
— Почему вы не плачете? — спросила я однажды.
— Не знаю. Наверное, потому что нельзя.
— Кто сказал?
— Отец. Когда я был маленький. Я упал с велосипеда, разбил колено, плакал. Он сказал: «Мужчины не плачут». Мне было пять. С тех пор — не плачу.
— А сейчас отца нет?
— Умер. Четыре года назад. Я не плакал и на его похоронах.
— И как?
— Пусто. Внутри пусто.
Мы сидели на лавке. Я взяла его за руку. Просто взяла. Он не отнял.
— Матвей, — сказала я. — Я вам не помогу, если вы будете думать, что это техника. Это не техника. Это… открыться. Разрешить себе. Это страшно. Но иначе никак.
Он кивнул. Я видела, как его глаза стали влажными. Первый раз. Он отвернулся. Сжал мою руку.
— Не смотрите, — сказал он.
— Не смотрю.
Он заплакал. Тихо, беззвучно. Я сидела рядом и держала его за руку. Не отпускала.
С того дня мы стали видеться чаще. Не раз в неделю. Два. Три. Он звонил по вечерам. Я стала ждать этих звонков. Стала готовить чай, садиться у окна и ждать.
Мы говорили о разном. О нём. О его брате. О работе. О моей работе. О том, как страшно быть живым. О том, как страшно чувствовать. Он рассказывал про свою жизнь: архитектор, проектирует дома, живёт один, изредка видится с матерью. Я рассказывала про свою: плачу на похоронах, прихожу домой, снимаю чёрное, готовлю ужин и смотрю в стену.
Он первый заметил: я не плачу о себе.
— Вы плачете за других, — сказал он. — А за себя — нет.
— Я не умею.
— А меня учите.
— У вас была причина. У меня — нет.
— У всех есть причина.
Я задумалась. И поняла: он прав. Я никогда не плакала о себе. Ни разу. За десять лет работы — ни одной слезы для себя. Я всё отдавала чужим людям. А внутри копилось. И я это чувствовала. Просто боялась открыть.
Матвей стал моим зеркалом. Я учила его — а он учил меня.
Через месяц он позвонил и сказал:
— Я хочу попробовать сам.
— Что?
— Поплакать. Один. Без вас.
— Хорошо.
Я не звонила ему два дня. Это было тяжело. Я привыкла к его голосу. Я ходила по квартире и не знала, куда себя деть. Я поняла, что не просто помогаю ему. Я жду его. Я хочу его слышать. Я хочу его видеть. Я хочу его.
Я влюбилась.
Позвонила сама, на третий день. Не выдержала.
— Матвей, как вы?
— Я плакал, — сказал он. — Дважды. Один раз — о брате. Один раз — о вас.
— Обо мне?
— Да. Я понял, что не хочу больше быть один. Я понял, что вы — единственный человек, с которым я не один. Я… я не знаю, как это называется. Но я хочу быть с вами.
Я села. Внутри что-то рухнуло — и одновременно встало на место.
— Матвей, я плакальщица. Я работаю на похоронах. Я живу смертью.
— Я знаю.
— Ты сможешь с этим жить?
— Я не смогу жить без тебя.
Я заплакала. Впервые за десять лет — о себе. О том, что нашла. О том, что боюсь потерять. О том, что люблю.
Он приехал через час. Мы сидели на кухне. Пили чай. Он держал меня за руку. Я не отпускала.
— Я некрасивая, — сказала я. — Мне сорок один. Я старая.
— Ты красивая. Ты живая.
— Я живу в прошлом. В чужом горе.
— Ты живёшь в настоящем. И ты умеешь чувствовать. Этому я и учился.
Мы стали жить вместе. Он переехал ко мне. Маленькая квартира, две комнаты, кухня, окно во двор. Он поставил на подоконник кактус. Я смеялась: «Кактус?» Он говорил: «Он колючий, но живой. Как я».
Я продолжала работать. Он не запрещал. Иногда я возвращалась с работы — в чёрном, с уставшим лицом. Он встречал меня у двери. Брал за руки. Говорил: «Снимай». Я снимала. Он вёл меня на кухню. Наливал чай. Мы сидели и молчали. И мне было хорошо.
Через год он сделал мне предложение. Просто, без кольца. Утром, за завтраком.
— Выходи за меня, — сказал он.
— Ты уверен?
— Уверен.
— Я старше тебя на девять лет.
— Мне всё равно.
— У меня нет семьи. Нет детей. Только работа.
— У меня тоже нет. Только ты.
Мы поженились. Скромно. В загсе. Без гостей. Он в чёрном костюме. Я в тёмно-синем платье — не белом, я не могла надеть белое. Он сказал: «Ты красивая». Я сказала: «Ты тоже».
После загса мы поехали на кладбище. К его брату. Постояли. Он положил цветы. Я взяла его за руку. Он заплакал. Впервые — при мне, громко, навзрыд. Я держала его. Не отпускала.
— Я научился, — сказал он сквозь слёзы. — Я научился.
— Да, — сказала я. — Ты научился.
Я больше не могу
Мы прожили вместе три года. Хороших. Тихих. Он работал. Я работала. Вечерами мы сидели на кухне, пили чай, говорили о всяком. Он смеялся. Я тоже. Иногда мы плакали вместе — просто так, без причины. Это было… освобождение.
А потом он заболел.
Сначала думали — простуда. Потом — воспаление. Потом — диагноз. Рак. Лёгкие. Поздно.
Он сказал мне сам. Вернулся из больницы с бумагами. Сел на стул. Посмотрел на меня. Сказал:
— Вера. Три месяца.
Я упала на пол. Прямо там, в прихожей. И закричала. Не как плакальщица. Не по программе. По-настоящему. Я кричала так, что соседи стучали в стену. Он сел рядом. Обнял меня. Сказал:
— Не плачь. Ты же учила меня. Теперь я тебя учу. Не плачь.
— Я не могу, — кричала я. — Я не могу без тебя. Я только научилась жить. Ты не можешь уйти.
— Могу, — сказал он тихо. — Я должен.
Он умер через два месяца. Дома. На нашей кровати. Держа меня за руку. Я плакала. Он гладил меня по голове. Сказал последнее:
— Ты научила меня чувствовать. Спасибо. Теперь я знаю, что жил не зря.
Он закрыл глаза. И больше не открыл.
Я больше не работаю плакальщицей. Не могу. Теперь я плачу только о нём. Каждый день. Каждую ночь. Я думала, что умею плакать — а оказалось, что я ничего не умела. Все эти годы я плакала за других. А за себя — впервые. И это оказалось так больно, что я не знала, как выжить.
Я живу в той же квартире. На подоконнике — его кактус. Я поливаю его каждое утро. Он колючий, но живой. Как Матвей.
На стене — его фотография. Он смотрит на меня. Улыбается. Я говорю ему: «Доброе утро». Я говорю ему: «Спокойной ночи». Я говорю ему: «Я тебя люблю». Он не отвечает. Но я знаю, что он слышит.
Иногда я думаю: зачем это всё было? Зачем я его встретила, если должна была потерять? Зачем научила его чувствовать, если он умер? Зачем полюбила, если осталась одна?
А потом я вспоминаю его слова. «Теперь я знаю, что жил не зря». И понимаю: я тоже. Я жила не зря. У меня был человек, которого я научила плакать. И он научил меня любить. Это — больше, чем у многих.
Я не знаю, что будет дальше. Может, я снова начну работать. Может, нет. Может, я встречу кого-то. Может, нет. Я не знаю.
Я знаю одно: я больше не могу плакать на чужих похоронах. Потому что теперь я знаю, что такое — своё горе. И его нельзя отдать за деньги.
Я сижу у окна. Пью чай. Смотрю на кактус. На фотографию. За окном идёт дождь.
Я встаю. Надеваю его свитер. Он большой, тёплый, пахнет им. Я обнимаю себя руками. Как будто он обнимает меня.
Я говорю:
— Матвей. Я тебя не отпущу. Никогда.
И иду на кухню. Ставлю чайник. Достаю две чашки. Одну — себе. Вторую — ему. Как всегда.
