Великолепный век Серия 2. Змеиное гнездо «В гареме тишина опаснее крика, а улыбка — острее кинжала. Мудрый знает, когда молчать, но ещё мудрее тот, кто заставляет молчать других».
Прошла неделя с той ночи, когда Хюррем стояла на краю обрыва и бросила в воду свой крест. За эту неделю Стамбул не изменился — так же кричали чайки над Босфором, так же муэдзины призывали к молитве, так же золотые купола мечетей горели на солнце. Но мир внутри дворца Топкапы перевернулся с ног на голову.
Хюррем стала тенью султана. Она появлялась рядом с ним везде — на прогулках в саду, за обеденным столом, даже в библиотеке, где Сулейман проводил часы за древними манускриптами. Она не просто была наложницей — она стала его собеседницей. Она читала ему стихи на персидском, которые выучила за ночь, спорила о законах Корана, толковала сны. Слуги шептались, что султан влюблён, как мальчишка. Впервые за многие годы в его глазах появился живой свет.
Но в гареме этот свет обжигал.
Махидевран не спала ночами. Она сидела у окна своей комнаты, вглядываясь в тени сада, и перебирала в пальцах чётки из чёрного агата. Каждое движение её длинных пальцев было размеренным, как у хирурга. Она больше не кричала, не рвала на себе волосы и не метала посуду. Она стала тихой. Она стала опасной.
Её преданная служанка, молодая черкешенка по имени Гюльшах, принесла вечером кувшин с шербетом и опустилась на колени у ног госпожи.
— Султан снова призвал русскую в свои покои, — прошептала Гюльшах. — Он не прикасался ни к кому другому с той ночи.
Махидевран не дрогнула. Она лишь сжала чётки так сильно, что агат впился в кожу.
— Значит, она околдовала его, — сказала Махидевран голосом, в котором не было ни капли эмоций. — Но колдовство не вечно. Ей понадобится защита. А защита в этом дворце — только у той, у кого есть кровь наследника.
Она поднялась с подушек и подошла к потайному сундуку в углу комнаты. Достала маленький кожаный мешочек, перевязанный чёрной нитью. Внутри что-то сухо зашуршало.
— Что это, госпожа? — испуганно спросила Гюльшах.
— Лекарство, — улыбнулась Махидевран, и улыбка её была похожа на трещину на тонком фарфоре. — От бесплодия. Русская должна родить султану сына, чтобы стать опасной. Но если она никогда не родит…
Она не договорила. Гюльшах побледнела и склонила голову, понимая, что лучше ничего не знать.
В саду Топкапы цвели тюльпаны — алые, жёлтые, белые, они волновались на ветру, как знамёна маленькой армии. Хюррем шла по мраморной дорожке, и рядом с ней, держа её за руку, шагал маленький Мехмед. Она учила его считать на арабском, и мальчик звонко повторял за ней цифры, смеясь, когда она щекотала его ладошку.
Вдали, за аркой, показалась фигура Валиде-султан. Женщина с серебряной короной на седых волосах двигалась медленно, опираясь на резную трость, но в её глазах горела острая, несгибаемая воля. Она остановилась в нескольких шагах и долго смотрела на Хюррем — так, как смотрят на опасную зверушку, которую ещё не решили, оставить в клетке или отпустить.
— Ты быстро освоилась, — сказала Валиде без приветствия. — Мехмед привязался к тебе. Это хорошо. Ребёнку нужна забота. Но помни, русская: я не позволю тебе сделать из моего внука орудие своих амбиций.
Хюррем низко поклонилась, но в её опущенных глазах мелькнула сталь.
— Я не делаю из детей орудия, госпожа. Я лишь учу их тому, чему учила бы своих собственных.
Валиде усмехнулась — сухо, колко.
— Своих? У тебя нет детей. И неизвестно, будут ли.
Она бросила взгляд на живот Хюррем и развернулась, оставляя за собой тяжёлый запах сандала и власти.
Хюррем выпрямилась и посмотрела вслед уходящей женщине. Её пальцы сжались в кулаки. Она чувствовала, как в груди поднимается волна гнева, но погасила её усилием воли. В этом дворце нельзя было позволять себе слабость. Слабость убивала быстрее яда.
Ночью, когда дворец погрузился в тишину, Хюррем сидела в своих покоях перед маленьким зеркалом и расчёсывала длинные русые волосы. Её руки дрожали. Она не могла забыть взгляд Валиде, её слова о бесплодии. Она знала, что если не родит султану сына, то останется лишь игрушкой — красивой, но бесполезной.
Дверь бесшумно приоткрылась. Вошёл День-Ага, главный евнух, и поклонился. Его лицо было бледнее обычного.
— Госпожа, — сказал он тихо, — у меня для вас новость, которую я не смею держать в тайне.
Хюррем повернулась к нему. Внутри всё похолодело.
— Говори.
— Сегодня вечером Махидевран-султан тайно встречалась с повитухой из города. Та принесла ей мешочек с травами. Говорят, эти травы… могут остановить кровь в женском теле навсегда. Они вызывают бесплодие.
Хюррем медленно отложила гребень. Её лицо осталось спокойным, но в груди разрастался холодный огонь.
— Она хочет лишить меня возможности родить наследника, — сказала Хюррем не вопросом, а утверждением.
День-Ага кивнул.
— Я перехватил часть трав, госпожа. Но это лишь доказательство того, что она готовит удар. Будьте осторожны. Она не отступится.
Хюррем поднялась. Она подошла к окну и посмотрела на луну, висевшую над Босфором, как серебряная монета.
— Она хочет войны, — тихо сказала Хюррем. — Я дам ей войну.
На следующее утро весь гарем гудел. Гюльшах, служанка Махидевран, была найдена мёртвой в колодце во внутреннем дворе. Говорили, что она случайно оступилась, но никто не верил в это. Слишком многие знали, что Гюльшах была единственной свидетельницей разговора Махидевран с повитухой.
Махидевран сидела в своих покоях, и её лицо было белее мела. Она сжимала в руках пустой кубок и шептала проклятия. Она понимала, что это предупреждение. Кто-то убрал её служанку, чтобы заткнуть рот. Но кто? Сама Хюррем у неё не было ни связей, ни людей, чтобы так быстро и жестоко действовать. Значит, у русской появился союзник. Кто-то внутри дворца.
Она приказала позвать Пири-бея. Молодой сын визиря явился через час, настороженный и осторожный.
— Ты знаешь, кто убил Гюльшах? — спросила Махидевран, вглядываясь в его лицо.
Пири-бей покачал головой.
— Я не знаю, госпожа. Но я знаю, что у русской есть друг. И этот друг сидит высоко.
Махидевран прищурилась.
— Кто?
— День-Ага. Он был замечен у её покоев прошлой ночью.
Махидевран медленно откинулась на подушки. Её длинные ногти, покрытые хной, впились в шёлк. Она улыбнулась — холодно, хищно, как тигрица, почуявшая добычу.
— Евнух, который служит ей, — протянула она. — Отлично. Тогда мы ударим по нему. Убери его, и она останется без глаз и ушей.
Пири-бей склонил голову, но его глаза блеснули странным светом. Он не был до конца предан Махидевран. У него были свои планы.
Той же ночью Сулейман сидел в библиотеке, перелистывая свитки древних законов. Напротив него, скрестив ноги на персидском ковре, сидела Хюррем. Она читала ему стихи Руми, и голос её лился, как вода, успокаивая и гипнотизируя. Сулейман смотрел на неё и не мог наглядеться. Ему казалось, что он всю жизнь ждал именно этого — тихих ночей, умных разговоров, присутствия, которое не требовало, а давало.
Но Хюррем сегодня была молчаливой. Она замолчала на середине стиха и опустила глаза.
— Что случилось? — спросил Сулейман, откладывая свиток.
— Ты защитишь меня, если меня попытаются убить? — спросила она прямо, и в её голосе не было кокетства — только ледяная искренность.
Сулейман нахмурился.
— Кто посмеет?
Хюррем посмотрела на него так, что он почувствовал, как по спине пробегает холод.
— Та, кто всё ещё ждёт, что ты вернёшься к ней. Махидевран не сдалась. Она отравила бы меня вчера, если бы я не почувствовала запах яда. Она убила свою служанку, чтобы замести следы. И теперь она ищет способ уничтожить меня через тех, кто мне верен.
Сулейман медленно встал. Его лицо потемнело.
— Ты уверена?
— День-Ага перехватил травы, которые она заказала. Они вызывают бесплодие. Она хотела, чтобы я никогда не родила тебе сына.
Наступила долгая, вязкая тишина. Сулейман сжал кулак. В его груди столкнулись два чувства — любовь к этой странной женщине и многолетнее уважение к матери своего первого сына. Но выбор был очевиден. Он не мог позволить яду и предательству жить в своём доме.
Он подошёл к Хюррем, поднял её лицо за подбородок и всмотрелся в её васильковые глаза.
— Ты станешь моей женой, — сказал он твёрже, чем когда-либо. — Завтра я объявлю об этом на совете. И никто — слышишь, никто — не посмеет поднять на тебя руку, потому что отныне ты — часть моей крови.
Хюррем прикрыла глаза. Внутри неё бушевала буря — и триумф, и страх, и холодная радость победы. Она сделала это. Она перевела стрелки. Теперь Махидевран не просто соперница — она враг государства.
— Ты уверен, что готов к этому? — спросила она, едва слышно. — Твой совет, твоя мать… они не примут меня.
Сулейман наклонился и поцеловал её в лоб — мягко, почти по-отечески, но в этом жесте была сила, которая не терпела возражений.
— Я Сулейман, тень Аллаха на земле. Я не спрашиваю разрешения у совета. Я объявляю свою волю.
Наутро собрание дивана было прервано появлением султана. Он вошёл не в парадном одеянии, а в простом военном кафтане — как в бою. За ним, чуть позади, стояла Хюррем. Она была одета просто, но с достоинством — белое платье, распущенные волосы, ни единого украшения. И всё же она выглядела как королева.
Сулейман объявил о своём решении. В зале повисла мёртвая тишина. Визири переглядывались, но никто не посмел перечить. Валиде-султан, сидевшая на своём месте, медленно сжала рукоять трости. Её лицо осталось бесстрастным, но в глубине глаз вспыхнула молния.
Когда все разошлись, Валиде догнала Хюррем в коридоре и схватила её за локоть. Пальцы старухи были цепкими, как когти.
— Ты сделала это, — прошептала она. — Но запомни, девочка: я не твоя враг и не твой друг. Я — мать султана. И если ты принесёшь ему несчастье, я сотру тебя в пыль, даже если для этого мне придётся перешагнуть через собственного сына.
Хюррем не отшатнулась. Она смотрела на Валиде спокойно и почти с уважением.
— Я не принесу ему несчастья, — ответила она. — Я принесу ему империю. И наследников. Таких, каких ещё не знал этот мир.
Валиде отпустила её и, не сказав больше ни слова, ушла в темноту коридора.
В покоях Махидевран царил хаос. Служанки в ужасе разбегались, потому что их госпожа крушила всё вокруг — вазы, кубки, подушки летели в стены. Её крик был похож на вой раненого зверя.
— Она станет женой?! — орала Махидевран, разбивая зеркало. — Эта безродная рабыня! Эта христианская шлюха!
Она рухнула на колени на осколки, не чувствуя боли. Кровь потекла по её пальцам, и она смотрела на неё с безумной улыбкой.
— Если она станет женой, — прошептала она, — то мой сын Мустафа потеряет трон. Её дети вытеснят его. И тогда… и тогда моя жизнь не стоит и ломаного динара.
Она подняла глаза к потолку, как будто видела там невидимого собеседника.
— Нет, — сказала она. — Я не позволю этому случиться. Я убью её. Даже если это будет стоить мне жизни. Я убью её своей рукой.
Она встала и вытерла лицо, оставляя на щеках кровавые полосы.
Тем временем в саду, в тени старого платана, сидел Пири-бей. Он держал в руках письмо, запечатанное сургучом. Это было послание от тайного союзника из Венеции, который предлагал ему помощь в обмен на сведения о дворцовых интригах. Пири-бей колебался. Он был османским вельможей, но в его жилах текла итальянская кровь. И он знал, что в этой игре ставка — не только трон, но и жизнь.
Он посмотрел на башни Топкапы и улыбнулся.
— Пусть две львицы рвут друг друга, — прошептал он. — А я заберу добычу.
Стемнело. Хюррем сидела у себя в покоях, глядя на свечи. В руках она держала маленький кулон — подарок Сулеймана. Внутри него был локон её волос и его собственный, переплетённые вместе. Символ нерушимой связи.
Она знала, что завтра начнётся новая битва. Валиде не простит ей влияния на сына. Махидевран будет мстить. Визири будут строить козни. Но она также знала, что у неё есть то, чего нет у них — любовь султана. И она не позволит этой любви угаснуть.
Она задула свечи и легла, чувствуя, как в груди нарастает странное, новое тепло. Она приложила руку к животу и замерла. Ей показалось, или в ней действительно зарождается новая жизнь?
Глаза её распахнулись в темноте. Сердце забилось быстрее.
— Если это правда, — прошептала она, — то мой сын станет великим. А моя дочь станет царицей. И никто — ни Махидевран, ни Валиде, ни даже сам шайтан — не встанет на моём пути.
Она закрыла глаза, и на её губах заиграла спокойная, уверенная улыбка.
Она не знала, что уже завтра утром её ждёт ловушка, расставленная Махидевран. Что в её еду добавят не яд, а нечто похуже — снадобье, которое заставит её тело отвергнуть ребёнка, если он есть. И что Пири-бей уже заключил сделку с врагами империи.
Война начиналась. И в этой войне не будет правил.
Продолжение следует…
