Шторм, принесший незнакомца
В тот год море пришло к нашим берегам раньше обычного. Уже в конце осени волны били в скалы так яростно, будто хотели расколоть остров надвое. Ветер срывал с крыш солому, гнул сосны и с воем проносился между домами. Старики говорили, что это плохой знак. Женщины прятали детей в домах, а мужчины каждое утро осматривали берег, ожидая чужих кораблей.
Я тоже боялась моря, хотя всю жизнь прожила рядом с ним.
Море забрало моего отца, когда мне было десять лет. Его лодка не вернулась после рыбалки, и мать до самой смерти верила, что он однажды войдет в дверь, стряхнет с плаща снег и попросит горячего супа. Я же знала: если море что-то забирает, оно редко отдает назад.
Поэтому в тот день я не должна была идти к скалам.
Но моя младшая сестра Инга потеряла у берега красную ленту. Это была единственная вещь, оставшаяся от нашей матери, и девочка плакала так сильно, что я не выдержала. Накинув шерстяной плащ, я вышла из дома и спустилась по мокрой тропе.
Небо было почти черным. Ветер толкал меня в спину, а холодные капли хлестали по лицу. Я уже собиралась повернуть назад, когда увидела между камнями обломки дерева.
Сначала мне показалось, что это часть старой лодки. Но затем из-за скалы донесся стон.
Я остановилась.
На берегу лежал человек.
Он был огромным. Даже в неподвижности казался сильнее всех мужчин нашего поселения. Светлые волосы, мокрые и спутанные, падали на лицо. На плече темнела кровь, а на груди виднелась разорванная кольчуга. Рядом с ним лежал круглый щит, расколотый почти пополам.
Я знала, кто он.
Морской воин, один из тех, чьи корабли иногда появлялись у дальних островов. В детстве я слышала рассказы о них: будто они не знают страха, поклоняются богам грома и могут пересекать море, ориентируясь по звездам. В наших историях викинги всегда были жестокими. Они приходили, забирали скот, золото и людей, а после них оставались только пепел и пустые дома.
Я должна была убежать и позвать мужчин.
Но незнакомец открыл глаза.
Они оказались серыми, почти серебряными. Взгляд был мутным от боли, однако в нем не было угрозы. Только усталость.
— Воды, — хрипло произнес он.
Я не поняла, почему послушалась. Наверное, потому что в тот момент передо мной был не страшный воин из рассказов, а раненый человек, который мог умереть прямо на холодных камнях.
Я опустилась рядом и поднесла к его губам маленькую флягу. Он сделал несколько глотков, затем закашлялся. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья.
— Не зови никого, — прошептал он.
— Почему я должна тебе помогать?
Он с трудом приподнялся. Даже раненый, он был выше меня почти на голову.
— Потому что, если твои люди найдут меня, они убьют.
— Может быть, ты заслужил смерть.
— Возможно.
Ответ удивил меня. Я ожидала угроз, обещаний отомстить или гордого молчания. Но он просто закрыл глаза, словно больше не мог спорить с судьбой.
Гром раскатился над морем. Я посмотрела на черную воду, потом на кровь, растекавшуюся по его одежде.
— Как тебя зовут?
— Эйрик.
— А полное имя?
— Эйрик Хальдссон.
— Ты с какого корабля?
Он чуть заметно улыбнулся.
— С того, который больше не плавает.
Я хотела рассердиться, но вместо этого неожиданно улыбнулась сама. Это была первая ошибка. Вторая случилась, когда я помогла ему подняться.
Он был тяжелым, как каменная стена. Я едва удерживала его, пока мы шли к заброшенной рыбацкой хижине, стоявшей в стороне от поселения. Когда-то там жил мой отец. После его исчезновения дом опустел, и никто не заходил туда много лет.
Эйрик опирался на мое плечо, а его дыхание обжигало мою шею. От него пахло солью, дымом и железом. Ветер трепал его волосы, и каждый раз, когда он терял равновесие, его рука крепче сжимала мою талию.
Я убеждала себя, что думаю только о том, как довести его до укрытия.
Но сердце почему-то билось слишком быстро.
Тайна в старой хижине
В хижине было холодно и темно. Я разожгла очаг, достала из сундука старое одеяло и принесла воду. Эйрик сидел у стены, прислонившись к бревнам. Теперь, когда огонь осветил его лицо, я смогла рассмотреть его лучше.
На левой щеке у него был длинный шрам. Такой след не оставляет случайная драка. Другой шрам пересекал подбородок. На руках виднелись мозоли, а на пальцах — следы старых порезов. Он выглядел человеком, который провел всю жизнь среди битв и штормов.
Я разрезала ножом его рубаху и осмотрела рану. К счастью, лезвие прошло по касательной. Плечо было глубоко рассечено, но кость не задело.
— Нужно зашить, — сказала я.
— Зашивай.
— Я могу сделать больно.
— Ты уже сделала.
Я подняла глаза.
— Когда?
— Когда принесла меня сюда. Я предпочитал лежать на берегу.
— Ты предпочитал умереть?
— Тогда мне было все равно.
Я промыла рану и приложила к ней чистую ткань. Эйрик не издал ни звука, но его челюсть напряглась. Я взяла иглу и начала сшивать края кожи. Он смотрел на меня не отрываясь.
От его взгляда становилось трудно дышать.
— Ты всегда так смотришь на женщин, которые тебя лечат? — спросила я, чтобы скрыть смущение.
— Нет.
— А как обычно?
— Обычно женщины не лечат меня. Они пытаются ограбить.
— В нашем поселении тебе нечего искать.
— Я уже нашел.
Игла замерла в моей руке.
— Что именно?
— Женщину, которая задает слишком много вопросов.
Я резко затянула нить.
Эйрик поморщился, и я удовлетворенно улыбнулась.
— Теперь ты знаешь, каково это — когда тебе делают больно.
— Нет, — ответил он. — Мне пока нравится.
Я отвернулась, чтобы он не заметил, как вспыхнули мои щеки.
Всю ночь он провел в хижине. Я не могла оставить его одного: рана снова кровоточила, а жар поднимался все выше. Я принесла ему отвар из трав, который готовила мать, и заставила выпить. Эйрик сопротивлялся, но в конце концов подчинился.
Под утро он начал бредить.
Сначала я не разобрала слов. Он говорил на своем языке, резко и быстро. Потом я услышала женское имя.
— Астрид…
В его голосе было столько боли, что я невольно замерла.
— Кто такая Астрид? — спросила я, хотя он не мог ответить.
Эйрик нахмурился, словно спорил с кем-то во сне.
— Я не успел…
Затем он открыл глаза.
Несколько секунд он смотрел на меня, не понимая, где находится. Я хотела спросить о женщине, но он отвернулся.
— Ты видел сон, — тихо сказала я.
— Я всегда вижу один и тот же сон.
— О ней?
Он долго молчал.
— Моя жена.
Слово прозвучало спокойно, но в его взгляде появилась тень.
— Она умерла?
— Да.
Я опустила глаза.
— Прости.
— Не нужно.
— Давно?
— Три зимы назад.
За стенами хижины шумело море. Огонь потрескивал, бросая золотые отблески на его лицо.
— Ты любил ее?
— Больше, чем собственную жизнь.
Я не знала, что ответить. Мне вдруг стало неловко за свое любопытство. Передо мной сидел мужчина, который носил в сердце память о мертвой женщине. А я пыталась понять, почему его взгляд заставляет меня забывать обо всем вокруг.
Эйрик заметил мою растерянность.
— Она была храброй, — сказал он. — Умела стрелять из лука лучше любого воина. Не боялась ни бурь, ни врагов. Когда я уходил в поход, она всегда говорила, что верит в мое возвращение. В последний раз я не вернулся вовремя.
— Что случилось?
— На ее деревню напали. Я был далеко. Когда добрался туда, было поздно.
Он говорил без слез, но это молчание между словами оказалось тяжелее плача.
Я посмотрела на его руки. Большие, сильные, покрытые шрамами. Эти руки наверняка держали меч, щит и весла. Но сейчас они лежали без движения, словно не могли защитить даже его самого от воспоминаний.
— Ты винишь себя, — сказала я.
— Я должен был быть рядом.
— Иногда человек не может быть рядом, даже если очень хочет.
— Это не оправдание.
— Нет. Но это правда.
Он поднял на меня взгляд.
— Ты говоришь так, будто знаешь, что такое потерять любимого человека.
Я вспомнила отца и мать. Пустую постель в доме. Красную ленту, которую я должна была найти для Инги.
— Знаю.
Эйрик ничего не спросил. За это я была ему благодарна.
На следующий день он попытался встать. Рана открылась, и мне пришлось заставить его снова лечь.
— Ты не умеешь приказывать, — заметил он.
— А ты не умеешь слушаться.
— Значит, мы хорошо подходим друг другу.
Я хотела возразить, но не нашла слов.
С этого дня я начала приходить к нему каждое утро. Я приносила еду, меняла повязки и проверяла, не поднялась ли температура. Эйрик рассказывал о дальних землях, где снег лежал даже летом, о городах с высокими деревянными стенами и рынках, на которых можно было услышать десятки языков.
Он говорил о море так, будто оно было живым существом. Иногда — опасным и жестоким, иногда — щедрым и прекрасным.
Я никогда не покидала наш остров. Слушая его, я словно сама поднималась на палубу его корабля и видела перед собой бескрайнюю воду.
Эйрик тоже задавал вопросы.
Он хотел знать, почему я не вышла замуж. Я отвечала, что никто не предлагал. Он спрашивал, чего я хочу от жизни. Я говорила, что не знаю.
— Ты слишком спокойная для женщины, которая не знает, чего хочет, — сказал он однажды.
— А ты слишком самоуверенный для человека, который лежит без сил.
— Я не лежу без сил. Я отдыхаю перед возвращением к подвигам.
— Твой величайший подвиг сейчас — самостоятельно съесть кашу.
Он рассмеялся.
И я впервые услышала его смех.
Он был низким, теплым и неожиданно мягким. В нем не было ничего от жестокого воина. Я поймала себя на мысли, что хочу слышать этот смех снова и снова.
Когда сердце перестает бояться
Прошло почти две недели. Эйрик окреп, но еще не мог далеко уйти. Я стала проводить в хижине больше времени, чем дома. Инга быстро догадалась, куда я хожу, и однажды попросила рассказать о незнакомце.
— Он красивый? — спросила она.
— Он весь в шрамах.
— Значит, красивый.
— Ты ничего не понимаешь.
— Я видела, как ты на него смотришь.
Я чуть не уронила чашку.
— И как же я на него смотрю?
Инга задумалась.
— Будто он принес тебе подарок, но еще не отдал.
Я рассердилась, хотя сама не могла объяснить почему. В нашем поселении я была известна рассудительностью. Я умела лечить ожоги, разделывать рыбу и чинить сети. Но рядом с Эйриком все мои привычные правила исчезали.
Он был чужаком. Врагом. Мужчиной, у которого уже была жена.
И все же каждый раз, когда он произносил мое имя, внутри меня что-то отзывалось.
— Элина, — сказал он однажды вечером, стоя у двери хижины.
Он уже мог ходить. На плечо был наброшен темный плащ, а в руке он держал короткий нож. Я видела, как он проверяет его перед сном, хотя не понимала, кого собирается опасаться.
— Тебе нельзя выходить на холод, — сказала я.
— Ты опять приказываешь?
— Да.
— Тогда я подчинюсь. Но только если ты пойдешь со мной.
— Куда?
— На берег.
— Зачем?
— Хочу увидеть море.
Я посмотрела на него с удивлением.
— Ты викинг. Разве ты не видел море?
— Видел. Но это море я чуть не оставил в нем жизнь. Хочу понять, почему оно меня отпустило.
Мы спустились к воде. Вечер был тихим, словно буря никогда не бушевала здесь. Облака разошлись, и на небе появились звезды.
Эйрик остановился у самой кромки прибоя. Ветер трепал его волосы, а луна серебрила шрам на щеке.
— Я думал, что больше никогда не вернусь к морю, — сказал он. — После смерти Астрид я хотел только одного: найти людей, виновных в ее гибели.
— Ты нашел их?
— Да.
— И отомстил?
— Да.
— Тебе стало легче?
Он покачал головой.
— Нет.
Эйрик поднял камень и бросил его в воду.
— Я много лет жил только ради мести. Потом она закончилась, а я остался пустым. Я плыл без цели, пока шторм не разбил корабль.
— Может быть, море хотело, чтобы ты остановился.
— Или чтобы я встретил тебя.
Я не ответила.
Он повернулся ко мне. В его глазах отражался лунный свет.
— Ты боишься меня?
— Иногда.
— А сейчас?
— Сейчас нет.
— Почему?
Я посмотрела на его лицо. На человека, который потерял любимую, пережил войну и шторм, но все еще умел смеяться. На мужчину, который мог бы силой забрать все, что хотел, но ни разу не позволил себе прикоснуться ко мне без разрешения.
— Потому что ты каждый раз спрашиваешь, можно ли подойти ближе.
— А если я спрошу сейчас?
Сердце ударило так сильно, что я испугалась: он услышит.
— Тогда я скажу, что не знаю.
Эйрик сделал шаг.
— Можно?
Я подняла голову.
— Я не знаю.
— Тогда я подожду.
Он действительно остановился. Не коснулся меня, не стал настаивать. Только смотрел, и от этого его терпения мне стало еще труднее сопротивляться.
Я сделала шаг сама.
Его ладонь легла на мою щеку осторожно, почти невесомо. Он провел большим пальцем по коже, будто хотел убедиться, что я настоящая. Я закрыла глаза.
Поцелуй оказался тихим и теплым. В нем не было напора. Только вопрос и ответ, которого мы оба боялись.
Когда Эйрик отстранился, я почувствовала холод там, где только что были его губы.
— Теперь ты знаешь? — спросил он.
— Что?
— Боишься ли ты меня.
Я открыла глаза.
— Нет. Теперь я боюсь себя.
Он улыбнулся и прижал лоб к моему лбу.
В ту ночь я поняла: моя душа, теперь в его руках!
