Велосипед жизни

Глава первая, в которой появляется ржавчина

Сентябрь на юге России выдался тёплым и злым. Солнце ещё пекло по-летнему, но ветер уже дул с холодной примесью — той самой, что забирается под рубашку незаметно, а вылезает только вечером, когда начинают ныть старые кости. Посёлок Горюново раскинулся вдоль реки Медведицы кривыми улочками и покосившимися заборами. На западной окраине, где асфальт давно превратился в крошево, а гравий перемешался с пылью, стоял дом номер двенадцать — синий, с облупившейся краской и верандой, заросшей диким виноградом.

Николай Петрович Сорокин, или попросту Колян, каких в посёлке было полтора десятка, сидел на крыльце и курил. Пятьдесят два года — возраст, когда уже не молодой, но и не старый. Возраст, когда уходят жёны, вырастают дети, а ты остаёшься с тем, что нажил непосильным трудом: язвой желудка, хроническим радикулитом и двухкомнатной хрущёвкой, доставшейся от матери.

— Колян, — раздался скрипучий голос из-за забора. Соседка тётя Зина, сухопарая женщина в цветастом платке, выглянула с таким видом, будто собралась сообщить нечто важное. — А чё сидишь? Работать надоть.

— Работать, Зинаида Васильевна, надоть, — лениво согласился Колян, стряхивая пепел. — А куда идтить? С завода два месяца как выгнали.

— А ты в Гришину бригаду пойди. Они шабашат на Шуховском мосту, платят неплохо.

— Шуховский мост мне в печёнках сидит, — буркнул Колян и затушил сигарету о подошву кирзового сапога. — Двадцать лет я на том мосту горбатился. Сорок девять моих ровесников с него в Медведицу упали, когда временная опора сложилась. Меня вот бог миловал. Не пойду.

Тётя Зина хотела сказать что-то ещё, но только махнула рукой и исчезла за забором.

Колян поднялся. Кряхтя — поясница ныла к погоде — он прошёл во двор. За сараем, среди лопухов и крапивы, стоял он. Велосипед. Старый, видавший виды «Урал», выпуска ещё семидесятого года. Ржавая рама с проступающей местами зелёной краской, колёса с лысыми покрышками, руль, немного отогнутый вправо — следствие падения в молодости, когда Колян, будучи ещё трезвым и бедовым парнем, решил проехать по перилам моста. Седло — чёрный треугольник, лопнувший по шву, с торчащим поролоном, похожим на грязную вату. И цепь. Ржавая, провисшая цепь, которая брякала при каждом повороте педалей.

— И где ты только людей возишь? — прошептал Колян, прикасаясь к рулю. Металл был холодным, несмотря на солнце. — Двадцать километров в день, помнишь? На рыбалку. На работу. В город за хлебом. А теперь…

Он замолчал. Что теперь? Теперь велосипед жил своей жизнью. Вернее, умирал. Медленно, как и сам Колян.

Глава вторая, где появляется девочка с косичками

На другой день, во вторник, Колян собирался на кладбище — были поминки по матери. Он надел единственный приличный пиджак — салатовый, купленный на рынке десять лет назад по случаю, — сунул в карман поллитровку и поминальную кутью в стеклянной банке. Выходя за ворота, он услышал странный звук — металлический скрежет, доносящийся со двора.

— Это чё за… — начал он и вернулся.

За сараем, зарывшись руками в цепь, сидела девчонка лет двенадцати. Волосы — рыжие, как лисья шуба, заплетены в две косички. На коленях — ссадина, на носу — веснушки, а глаза — зелёные, наглые, с хитринкой. Она сжимала в кулаке маленький рожковый ключ и пыталась открутить что-то на каретке.

— Эй, — сказал Колян. — Ты чья?

Девчонка подняла голову. Ни капли смущения.

— Я — Кира. Живу вон там, — она махнула рукой в сторону соседнего дома, который давно считался заброшенным. — Бабушка моя. Мы неделю назад переехали из Курска.

— А бабку как звать?

— Валентина Павловна. А вы — дядя Коля, я знаю. Бабушка говорила — не трогай его велосипед, он злой, как собака.

Колян хотел рассердиться, но почему-то не получилось. Девчонка смотрела на него с таким открытым интересом, что злость куда-то улетучилась.

— И чё ты в нём нашла? — спросил он, присаживаясь на корточки. — Гнильё сплошное.

— Не гнильё, — уверенно сказала Кира. — Это «Урал». 1970 год выпуска. Рама — усиленная, стальная, хромомолибденовая. Её даже болгаркой хрен возьмёшь. А вы посмотрите на втулку — заводская, ещё советская, с коническими подшипниками. Такие сейчас и за деньги не купишь.

Колян вытаращил глаза. Двенадцатилетняя девчонка говорит о подшипниках! В Горюнове мужики и то не все знали, что такое конические.

— Откуда ты… это всё? — спросил он.

— Папа учил. Он механик. На заводе «Курскрезинотехника» работал. Пока не умер, — последние слова Кира произнесла сухо, без слез, как будто говорила о погоде. — А теперь я бабушке помогаю по хозяйству и велосипеды чиню. Я умею.

— Ну да, как же, — усмехнулся Колян. — Велосипеды она чинит. Тебе бы куклы играть.

Кира посмотрела на него с такой взрослой обидой, что Коляну стало стыдно.

— Куклы — это для маленьких, — сказала она. — А велосипед — это жизнь.

И, поднявшись, отряхнула коленки и ушла, даже не попрощавшись.

Колян остался сидеть на корточках, глядя на ржавую цепь. «Велосипед — это жизнь», — повторил он про себя. И вздохнул. Ветер шевельнул лопухи, и откуда-то с реки потянуло тиной и водорослями. Осень брала своё.

Глава третья, в которой цепь оживает

Прошла неделя. Колян три раза ходил в сельпо за хлебом и один раз — в медпункт за валерьянкой. Сердце шалило. Соседка тётя Зина сообщила, что новый участковый (молодой, с усиками) обещает переписать всех тунеядцев. Колян сказал, что тунеядцев он может переписать только на свой горб, и закрылся во дворе.

Каждый день он видел Киру. Девчонка сидела у своего забора и читала книгу. Потом доставала старый детский велосипед — розовый, с оторванным крылом, — и крутила педали взад-вперёд, пока бабушка Валентина Павловна не звала её обедать.

В пятницу Колян напился. Один, в кухне, под завывание ветра в печной трубе. Выпил пол-литра самогона, который хранил для осеннего соления капусты, и заплакал. Плакал он тихо, по-мужски, уткнувшись в клеёнку, на которой никогда не было горячей еды, потому что готовить Колян не умел. Плакал о жене, которая ушла к шофёру из соседнего посёлка. О сыне, который работал в Москве грузчиком и звонил раз в полгода. О себе — старом, больном, никому не нужном.

А потом он вышел во двор. Луна висела над Медведицей, как разбитая тарелка — бледная, с неровными краями. И в этом свете он увидел велосипед. Ржавый, провисший, но живой. Руль блеснул — Коляну показалось, что блеснул. Он подошёл, пнул колесо. С шипением из камеры вышел воздух.

— Ни на что ты не годен, — сказал Колян велосипеду. — Как и я.

— А вы попробуйте, — раздался голос с той стороны забора.

Колян вздрогнул. Между досками торчала рыжая косичка.

— Ты чего не спишь? — рявкнул он, чтобы скрыть смущение.

— Не спится, — ответила Кира. — Я слышала, как вы плакали.

— Ничего ты не слышала. Иди спать.

— Дядя Коля, — сказала Кира серьёзно. — Велосипед можно починить. Я помогу. Цепь новую поставим, покрышки найдём на свалке, камеры склеим. Седло я в ателье попрошу обшить — тётя Люба из седьмого дома работает, она за бутылку чего хочешь сделает. И поедете.

— Куда поеду?

— А вы разве не знаете? Куда велосипед поведёт.

Колян почесал затылок. Луна высветила его редкие седые волосы, похожие на паутину.

— Ладно, — сказал он вдруг. — Приходи завтра. Посмотрим, чё там с этой цепью.

Кира издала звук, похожий на короткий писк радости, и исчезла.

Глава четвёртая, где начинается ремонт

Суббота выдалась солнечной, но холодной. Первый заморозок выбелил траву на лужайке за сараем. Колян копался в инструментах — старый ящик, доставшийся ещё от отца, который работал столяром. Молотки, отвёртки, рожковые ключи, изолента, кусок наждачной бумаги, высохшая банка солидола и — чудо из чудес — новёхонькая велосипедная цепь в замасленной бумаге.

— Откуда? — спросила Кира, появившись из-за угла в шерстяной кофте и резиновых сапогах. На сапогах были прищепки, почему-то.

— Купил лет пять назад, — признался Колян. — Думал поменять, а потом руки не дошли.

— А сейчас дошли?

— Похоже, что дошли.

Они сели на перевёрнутые ящики и принялись за дело. Кира командовала — она и вправду знала, что делает. Колян крутил ключи, матерился, когда болт не поддавался, и вытирал лоб тыльной стороной ладони. Солнце поднималось выше, и сарай пах деревом, машинным маслом и прошлым.

— Смотрите, — сказала Кира, показывая на каретку. — Втулка внутри сухая, как песок в Сахаре. Надо смазать.

— А чём?

— Есть солидол?

— Есть.

Колян достал банку, открыл её. Солидол загустел до состояния пластилина, но ножом удалось выковырять порядочный кусок. Кира ловко разобрала каретку — Колян только рот открыл от удивления, глядя, как маленькие пальцы крутят крошечные гайки.

— Вас кто учил? — спросил он.

— Папа, — повторила Кира. — Он говорил: «Кира, запомни: любой механизм — это просто. Это люди сложные. А механизмы — они как дети: хотят, чтобы их любили и кормили вовремя».

Колян не нашёлся, что ответить. Он вспомнил своего отца — молчаливого, вечно уставшего человека, который никогда не говорил ничего такого. Который просто брал и делал.

К часу дня цепь была заменена. Кира натянула её с такой точностью, что она не брякала, а едва слышно шелестела. Колян сдул пыль с колёс, и они вместе, держась за раму, поставили велосипед вертикально.

— Колёса, — сказал Колян. — Полностью лысые.

— Покрышки есть на свалке, — повторила Кира. — За консервным заводом. Там старые покрышки от грузовиков валяются. Мы можем вырезать протектор и надеть поверх.

— Грузовик на велосипед? Глупость.

— Проверено! — отрезала Кира. — Папа так делал. Всю зиму проездил. Снег, лёд — нипочём.

Колян вздохнул. Спорить с этой девчонкой было бесполезно.

Они пошли на свалку. Путь лежал через весь посёлок — мимо магазина, где на крыльце сидели дед Филипп с дедом Кузьмой и играли в домино. Они проводили пару любопытными взглядами: мужик с рыжей девчонкой, тащат на себе ржавые покрышки.

— Колян, невесту себе присмотрел? — крикнул дед Филипп, демонстрируя беззубый рот.

— Иди ты, — ответил Колян беззлобно.

— Молодая-то какая, — добавил дед Кузьма, подмигивая. — Гластая.

Колян ускорил шаг, чувствуя, как щёки заливает краской. Кира шла рядом, не обращая внимания на дедовские шуточки. Она несла покрышку от «ГАЗели» — чёрную, тяжёлую, с глубоким протектором.

— Тяжело? — спросил Колян.

— Не-а, — ответила Кира, хотя покраснела от натуги.

Глава пятая, в которой появляются колёса

Вечером того же дня они сидели у Коляна в кухне. Бабушка Валентина Павловна — высокая, прямая старуха с пергаментной кожей и умными карими глазами — зашла проведать внучку и осталась пить чай из гранёных стаканов с мятой.

— Николай, — сказала она строго, — ты бы приоделся что ли. А то ходишь как чучело гороховое.

— А куда мне приодеваться-то, Валентина Павловна? — усмехнулся Колян. — В театр? У нас театр — коровник, когда корову на случку ведут.

— Красота — она внутри, — вмешалась Кира, жуя пряник. — Так папа говорил.

Валентина Павловна вздохнула, и в этом вздохе Колян услышал столько тоски, что ему стало не по себе.

— Хороший у тебя папа был, Кира, — сказала старуха тихо. — Добрый.

— Был, — кивнула девочка и допила чай.

На следующее утро они принялись за колёса. Колян нашёл старый наждак, прикрученный к верстаку, и целый час сдирал старый резиновый слой с покрышек. Кира тем временем вырезала из грузовичной покрышки полосы, которые потом они натянули на колёса с помощью монтажек и грубой силы.

— Ничего себе, — выдохнул Колян, когда первое колесо, накачанное насосом, встало на место. — И правда держится.

— Я же говорила, — скромно сказала Кира, хотя по её сияющим глазам было видно, что она гордится собой неимоверно.

Седло забрали к тёте Любе. Та, женщина крутого нрава и золотых рук, взяла бутылку, посмотрела на Коляна с подозрением и сказала:

— Девчонке помогаешь, Колян? Это хорошо. А то я смотрю — опух ты совсем. Жена ушла — и ты раскис.

— А ты не лезь в душу, Люба, — огрызнулся Колян, но беззлобно.

Через два дня седло было готово — чёрное, на плотном поролоне, с простроченными краями. Колян принёс его домой, прикрутил к штырю и сел. В первый раз за много лет он сел на велосипед.

Рама скрипнула, но не рухнула. Колян выпрямился, взялся за руль. Колени чуть согнуты, спина прямая. Как в молодости.

— Ну что, — сказал он, обращаясь к себе, к небу, к Кире, которая смотрела на него из-за забора, к Медведице, которая катила свои мутные воды где-то внизу, за оврагом. — Прокатимся?

Глава шестая, где случается первая поездка

В воскресенье утром — через три недели после того, как Колян впервые увидел Киру у велосипеда, — всё было готово. Тормоза работали. Фара — старая, генераторная, с тусклой лампочкой — кое-как освещала полметра перед колесом. Звонок — снятый со старой «Камы» — звенел глухо, но бодро.

Колян надел спортивные штаны, найденные в сундуке, куртку на синтепоне — подарок сына лет пять назад, — и вязаную шапку. Вышел во двор. Кира уже ждала на своём розовом велосипеде — тоже починенном: с новыми спицами и подкрученными тормозами.

— Догоняйте, дядя Коля! — крикнула она и покатила к воротам.

Колян глубоко вздохнул. Нога на педаль. Вторая нога — толчок. Велосипед качнулся, выровнялся, и вдруг — поехал.

Сначала неуклюже, виляя, как пьяный. Потом плавнее. Колян нажал на педали сильнее, и ветер ударил в лицо — холодный, осенний, пахнущий прелыми листьями и дымом с огородов, где жгли картофельную ботву.

— Еду! — заорал он на весь посёлок. — Еду!!!

Из окон выглядывали люди. Тётя Зина выскочила за калитку, размахивая полотенцем. Дед Филипп приподнял картуз и перекрестился. Пёс Шарик, висевший на цепи у сельпо, залился лаем, но Колян проехал мимо, не обращая внимания.

Они свернули на просёлочную дорогу, что вела вдоль реки. Медведица блестела на солнце, как полоса холодного олова. Берёзы и ивы склоняли голые ветви к воде. Пахло тиной и свободой.

— Дядя Коля! — крикнула Кира, поравнявшись с ним. — Вы счастливы?

— Что? — переспросил он, не расслышав за ветром.

— Счастливы?

Колян хотел сказать что-то привычное — «какое там счастье», «работать надо», «не до жиру, быть бы живу». Но вдруг понял, что врёт. Что он счастлив. Сейчас, в эту минуту, на этом старом, починенном велосипеде, с рыжей девчонкой рядом, с солнцем на лице и ветром в спину.

— Да, — сказал он громко. — Счастлив!

Они проехали ещё километра три, до старого моста. Того самого Шуховского, с которого сорок девять его товарищей упали в Медведицу. Колян резко затормозил. Колесо заскребло по гравию. Он стоял и смотрел на мост — ажурную стальную конструкцию, которая помнила ещё дореволюционную Россию. Кира подъехала следом, встала рядом.

— Здесь ваш товарищ погиб? — спросила она тихо.

— Сорок девять товарищей, — поправил Колян. — Опора временная сложилась в семьдесят девятом. Их тогда под воду затянуло, в бетонной бадье.

— И вы там были?

— Я отлучился за пять минут до этого. Сходил в кусты. А когда вернулся… — Колян замолчал, глотая ком в горле. — Никого.

Птицы о чём-то кричали в зарослях камыша. Ветер стих. На мосту было пустынно — бетонные блоки, арматура, брошенные в спешке перчатки.

— Папа говорил: жизнь — это велосипед, — сказала Кира, глядя на воду. — Пока крутишь педали, не упадёшь. Остановишься — обязательно навернёшься.

— Умный был твой папа, — кивнул Колян.

— Был.

Они постояли ещё немного. Колян снял шапку, вытер пот. Потом сел на велосипед, пригладил седые волосы.

— Поехали обратно, — сказал он. — А то бабушка твоя волноваться будет.

— Она не волнуется, она верит, — улыбнулась Кира. — Папа тоже верил.

Глава седьмая, в которой случается зима

Октябрь кончился внезапно — как киноплёнка, на которой вдруг кончились кадры. Задули северные ветры, Медведица покрылась шугой — мелкой ледяной кашей, — а по ночам лужи затягивало коркой, по которой можно было ходить, осторожно ступая.

Колян ездил на велосипеде каждый день. Сначала в ближние магазины, потом — на почту, потом — в райцентр, который находился в двенадцати километрах. Люди в посёлке привыкли, перестали показывать пальцами. Тётя Зина однажды сказала: «Гляди, Колян-то ожил. А то ходил, как варёный».

Кира приходила каждый день после школы. Они вместе возились с велосипедом — смазывали цепь, подкручивали спицы, меняли тормозные колодки. Колян научился многому: как правильно центровать колесо, как регулировать переключатель скоростей (да, старый «Урал» был скоростным, три звезды спереди, шесть сзади — советская инженерная мысль), как натягивать тросики.

— Знаете, дядя Коля, — сказала Кира как-то, когда они сидели на кухне и пили чай с плюшками (Колян научился печь — нехитрое тесто, но вкусное), — велосипед — это как человек. Если о нём заботиться, он никогда не подведёт.

— А если не заботиться? — спросил Колян.

— Сломается и умрёт.

— Грустно.

— Правдиво, — ответила Кира, и Колян подумал, что эта двенадцатилетняя девчонка знает о жизни больше, чем он сам за свои пятьдесят два года.

В конце ноября выпал снег. Настоящий, пушистый, белый — такой бывает только в центральной России, когда тишина стоит над землёй и кажется, что весь мир замер в ожидании чуда. Колян достал с чердака лыжи — старые, финские, с креплениями, на которых уже не катался никто, — и приспособил их к велосипеду. Получился странный гибрид, нечто среднее между вездеходом и самокатом, но он ехал. Ехал по снегу, по насту, по замерзшей Медведице, куда выходил лёд уже в декабре.

Кира ходила с ним пешком, потому что её розовый велосипед не был приспособлен к зиме. Они бродили вдоль реки, и Колян рассказывал ей истории — про довоенный посёлок, про немцев, которые стояли в сорок первом в двадцати километрах, про свою мать, работавшую на торфоразработках.

— А вы женитесь когда-нибудь? — спросила Кира вдруг.

Колян поперхнулся воздухом.

— Что?

— Ну, женитесь. Моя бабушка — она ещё ничего. Ей шестьдесят пять. Она молодая.

— Валентина Павловна — женщина серьёзная, — сказал Колян, стараясь сохранить невозмутимость, хотя внутри у него всё трепетало, как подшипники в новой каретке. — Ей не до меня.

— А я спрошу, — сказала Кира и убежала вперёд по снегу, оставляя цепочку маленьких следов.

Колян остановился. Смотрел ей вслед. Снежинки падали на руль, таяли и стекали каплями на ржавую раму. Хромомолибденовая сталь, подумал он. Сорок девять товарищей. Велосипед — это жизнь.

И он улыбнулся. Впервые за много лет — не горько, не через силу, а по-настоящему.

Глава восьмая, где всё сходится

Новый год встречали втроём — Колян, Кира и Валентина Павловна. Нарядили ёлку — сухую сосёнку, которую Колян спилил в лесу, игрушки — старые, довоенные, хранившиеся в сундуке у бабушки. На столе — картошка, солёные огурцы, селёдка под шубой и бутылка шампанского, которую Валентина Павловна открыла с таким видом, будто обезвредила бомбу.

— Николай, — сказала она, разливая по бокалам. — Спасибо тебе.

— За что? — удивился Колян.

— За внучку. Она при тебе расцвела. До вашей встречи она… как тень ходила. Папу вспоминала, плакала по ночам. А теперь — вон, велосипеды чинит, по снегу бегает, смеётся.

Кира сидела на табуретке, болтала ногами и делала вид, что не слушает. Но уши её — большие, с розовыми раковинами — горели.

— Кира, — сказал Колян неожиданно для себя. — Хочешь, я тебя усыновлю?

Тишина упала на кухню такая плотная, что слышно было, как за окном падают снежинки.

— Чего? — переспросила Кира.

— Усыновлю, — повторил Колян. — У меня никого нет. Жена ушла, сын далеко, я один. А ты — ты мне как дочь стала. Или внучка. Неважно.

Валентина Павловна отложила вилку. Её пергаментное лицо вдруг разгладилось, и Колян увидел, какая она была красивая — когда-то, давно.

— Кира, — сказала бабушка мягко. — Это большое дело. Ты подумай.

— Я уже подумала, — сказала Кира, и голос её дрогнул. — Да.

И она заплакала. Громко, по-детски, размазывая слёзы по веснушчатым щекам. А потом подбежала к Коляну и обняла его за шею. Колян сидел, растерянный и счастливый, боялся дышать, боялся спугнуть этот миг.

Валентина Павловна встала, вышла в сени. Вернулась с иконой — маленькой, медной, Богородицы.

— Идите сюда, — сказала она. — И встаньте на колени.

Они встали. Колян, Кира. Валентина Павловна перекрестила их.

— Господи, — сказала она просто, без пафоса. — Соедини этих людей. Пусть они будут семьёй. Аминь.

И поцеловала обоих в лоб. Колян почувствовал, как сухие, тёплые губы касаются его кожи, и где-то в груди разлилось тепло — такое же, как когда он крутил педали на ветру, на Шуховском мосту, на просёлочной дороге, где жизнь начиналась заново.

Эпилог, который пахнет весной

Март. Капель. Солнце режет глаза по-настоящему, по-хозяйски. Снег осел, почернел, превратился в мокрую кашу, по которой бегут весёлые ручьи. Медведица вздулась, сбросила ледяной панцирь и зажурчала по-весеннему — молодо, шумно, с надеждой.

Колян — нет, теперь уже не Колян, а Николай Петрович — сидит на крыльце, пьёт чай из термоса. На нём новый пуховик — подарок Валентины Павловны, — и ботинки, начищенные до блеска (Кира старалась). Рядом стоит велосипед. Не старый «Урал», а почти новый — с новыми спицами, с отполированной рамой, с мягким седлом и начищенным звонком.

— Папа! — кричит из дома Кира. Она стала называть его папой — сначала робко, потом всё смелее. — Папа, бабушка пироги печёт, заходи!

— Сейчас, — отвечает Николай Петрович. — Пять минут.

Он допивает чай, закручивает крышку термоса и встаёт. Подходит к велосипеду. Проводит ладонью по рулю — хром блестит, как зеркало. Цепь — новая, не брякает. Колёса — с грузовичным протектором, прочные, надёжные.

Он садится. Нога на педаль. Вторая нога — толчок. И велосипед катится по двору, через лужи, через потрескавшийся асфальт, к дому, где ждут его — где ждут его. Кира машет из окна. Валентина Павловна стоит в дверях, вытирает руки о фартук, улыбается.

И всё. Конец. Или не конец, а начало. Потому что, как говорил папа Киры — тот, другой, который остался где-то там, в памяти, — жизнь — это велосипед. Пока крутишь педали — едешь. Остановишься — упадёшь.

Николай Петрович Сорокин крутит педали.

И не собирается останавливаться.

Конец.