Дождь над Винденом никогда не был просто водой, падающей с неба. Это были слезы самого времени, тяжелые, холодные, смывающие границы между вчера, сегодня и завтра. Дождь пропитывал насквозь желтый дождевик, затекал за воротник, смешивался с грязью на тяжелых ботинках и запахом озона, который всегда висел в воздухе перед тем, как ткань реальности должна была разорваться.
Йонас Канвальд стоял на краю дороги, ведущей к пещерам. Ему казалось, что он стоял здесь вечность. Возможно, так оно и было. В его памяти, разорванной на тысячи осколков, перемешались циклы, миры и отражения. Он был мальчиком, потерявшим отца. Он был Странником, пытающимся исправить неисправимое. Он был Адамом, чье лицо превратилось в изрытую шрамами маску от бесконечных путешествий сквозь радиацию и боль. Но сейчас, в эту крошечную, украденную у вечности секунду, он был просто Йонасом.
И он смотрел на нее.
Марта стояла в нескольких шагах от него. Не его Марта, та, что умерла на грязном полу его дома от пули Адама. Это была девушка из другого мира, мира, где не было Йонаса, но где боль потери была точно такой же. На ней была его желтая куртка, ее темные волосы промокли и облепили бледное лицо, а под глазом виднелся свежий, кровоточащий шрам. Они были двумя половинами одного уничтожающего всё на своем пути целого. Двумя ошибками матрицы. Двумя концами веревки, завязанной в бесконечный, мертвый узел.
— Мы не должны существовать, — ее голос прозвучал тихо, но в тишине умирающего мира он был громче грома. Она не спрашивала. Она констатировала факт, который они оба выучили наизусть, расплатившись за него кровью всех, кого любили.
Йонас сделал шаг к ней. Вода хлюпнула под подошвами.
— Я знаю, — ответил он, и его голос сорвался. В этом коротком звуке была сконцентрирована вся агония бесконечных повторений. — Мы — сбой. Мы — рак, который пожирает оба наших мира.
Она подняла на него глаза. В этих глазах, темных и бездонных, отражался тот же первобытный ужас и та же отчаянная, сжигающая всё на своем пути любовь, что разрывала его собственную грудь. Это было проклятие их существования. Они были созданы из парадокса. Тетя и племянник. Начало и конец. Свет и тьма. Каждое их прикосновение порождало цепную реакцию, которая приводила к апокалипсису, к смерти их матерей, отцов, друзей. Их любовь была самым страшным оружием во Вселенной.
И всё же, когда он смотрел на нее, он не мог заставить себя отвернуться. Гравитация между ними была сильнее законов физики.
Марта медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление самого времени, шагнула к нему. Ее замерзшие, дрожащие пальцы потянулись к его груди и легли туда, где под слоями промокшей одежды неровно билось его сердце. Йонас закрыл глаза, чувствуя, как от этого легкого прикосновения по его венам разливается тепло, о котором он почти забыл.
— Мы идеально подходим друг другу, — прошептала она слова, которые эхом отдавались в каждом из миров. — Никогда не верь ничему другому.
Он открыл глаза и накрыл ее ладонь своей. Ее кожа была ледяной, покрытой царапинами и грязью, но для него не было ничего прекраснее.
— Я никогда не верил, — его голос дрожал. — Даже когда Адам пытался выжечь из меня эту память. Даже когда я видел, как ты умираешь. Я искал тебя в каждом времени, Марта. В каждом чертовом цикле.
Воспоминания обрушились на него лавиной, смывая апокалиптический пейзаж разрушенного Виндена.
Лето две тысячи девятнадцатого. Озеро. Слепящее солнце, отражающееся в водной глади. Запах сосновой смолы и солнцезащитного крема. Они сидели на песке, еще не зная, что их судьбы уже переплетены мертвым узлом. Он помнил, как вода блестела на ее ключицах, как она смеялась, запрокинув голову, и как он смотрел на нее, чувствуя, что весь мир сузился до этой одной-единственной улыбки.
Тогда всё казалось таким простым. Он нашел в песке серебряный кулон — медальон Святого Христофора. Покровителя путешественников. Как же жестоко, как изощренно судьба смеялась над ними уже тогда. Он подарил ей этот кулон, не зная, что именно он станет их проклятием, связующей нитью, которая будет тянуться сквозь десятилетия, оставляя за собой кровавый след.
Они были так невинны. Они думали, что у них есть будущее. Они строили планы, они держались за руки в темноте школьных коридоров, они впервые поцеловались под проливным дождем, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Они не знали, что каждый их поцелуй, каждый взгляд — это гвоздь, забиваемый в крышку гроба их реальности.
Марта, словно прочитав его мысли, горько усмехнулась. По ее щеке, смешиваясь с дождем, скатилась слеза.
— Какими мы были слепцами, Йонас. Мы думали, что боремся за свет. Мы думали, что если найдем правильный путь, если изменим одну маленькую деталь, мы сможем спасти всех. Мы сможем спасти нас.
Она с силой сжала его куртку, ее голос сорвался на крик, который тут же поглотил шум дождя.
— А мы оказались причиной всего! Это мы заставляли их страдать! Это из-за нас Ульрих гниет в психиатрической клинике в пятьдесят третьем! Это из-за нас Катарина погибает от рук собственной матери! Это из-за нас Миккель вешается в той комнате! Мы — монстры, Йонас! Наша любовь — это чудовище, которое питается их жизнями!
Она отшатнулась от него, закрыв лицо руками. Ее плечи сотрясались от рыданий. Вес осознания того, что они — Адам и Ева, что они сами, своими руками, раз за разом запускали этот бесконечный цикл страданий только ради того, чтобы удержать друг друга, был невыносим.
Йонас бросился к ней. Он обхватил ее лицо своими горячими, испачканными сажей ладонями и заставил посмотреть на себя.
— Послушай меня, — он говорил быстро, горячо, его глаза лихорадочно блестели в полумраке. — Мы можем это закончить. Клаудия показала мне путь. Есть третий мир. Изначальный мир. Тот, из которого всё началось. Мир, где часовщик Таннхаус потерял свою семью и от отчаяния попытался повернуть время вспять.
Марта замерла. Ее дыхание стало прерывистым.
— Его машина… она расколола его мир на наши два, — продолжал Йонас, прижимаясь лбом к ее лбу. Он чувствовал, как бешено бьется ее пульс. — Мы — просто осколки его горя. Если мы попадем в Изначальный мир, в ту самую секунду, когда его сын и невестка едут по мосту под дождем… если мы остановим их…
Он замолчал, не в силах произнести последние слова. Но Марта была Евой так же, как он был Адамом. Она всё поняла.
Ее глаза расширились. В них отразился страх, но не страх смерти, а нечто гораздо более глубокое.
— Если мы остановим их, Таннхаус никогда не построит машину, — медленно прошептала она. — Наши миры никогда не будут созданы.
— Да.
— Мы… нас никогда не будет, Йонас. Ни тебя, ни меня. Нас просто сотрут. Мы станем ничем.
Йонас смотрел в ее глаза, и его сердце разрывалось на части. Он так устал. Он прожил тысячи жизней, он прошел через ад, чтобы спасти ее. Он стал монстром, он убил собственную мать, он манипулировал собой молодым — всё это ради того, чтобы найти выход из лабиринта. И теперь, когда выход был найден, ценой за него была она. Ценой были они оба.
— Это единственный способ, — его голос был полон такой отчаянной, обреченной нежности, что Марта закрыла глаза, не в силах это вынести. — Мы разорвем узел. Миккель не исчезнет. Твой брат, твой отец, твоя мать — они будут жить. Нормальной жизнью. В нормальном мире. Без пещер, без путешествий во времени, без конца света.
Она открыла глаза. В них стояли слезы, но страх ушел, уступив место абсолютному, кристально чистому пониманию. Они были рождены из парадокса, и только парадокс мог их уничтожить. Их любовь разрушила два мира, но теперь их жертва могла спасти третий.
Марта медленно подняла руки и обняла его за шею. Ее пальцы зарылись в его отросшие, мокрые волосы.
— Если мы станем ничем… — прошептала она ему в губы, — что останется от нас? От того, что мы чувствовали? От того лета на озере? От этого дождя? Всё это просто исчезнет, словно нас никогда не было?
Йонас прижал ее к себе так крепко, словно пытался вдавить ее в свои кости, слиться с ней воедино, чтобы даже само время не смогло их разделить.
— То, что мы чувствуем — это единственное, что по-настоящему существует, — ответил он, и по его щекам покатились слезы. — Никакое время не сможет стереть то, что мы любили друг друга. Мы — капля в океане. Но без этой капли океан был бы другим.
Она потянулась к нему, и их губы встретились.
Это не был поцелуй, полный страсти или надежды. Это было прощание. Это был поцелуй двух обреченных душ, стоящих на краю бездны. В нем был вкус соли, дождя, пепла и абсолютной, сокрушительной неизбежности. Они целовались, зная, что это их последний раз. Что через несколько часов их тела превратятся в золотую пыль, а их имена будут стерты из ткани мироздания. Но в этот момент, под проливным дождем гибнущего мира, не существовало ни Адама, ни Евы, ни Клаудии, ни Таннхауса. Были только Йонас и Марта. Мальчик в желтом дождевике и девочка, ради которой он прошел сквозь время.
Путь к центру узла был подобен погружению в кроличью нору, вывернутую наизнанку.
Когда время остановилось на долю секунды во время апокалипсиса, они шагнули в открывшийся разлом.
Пространство между мирами не имело цвета, запаха или формы. Это был коридор из чистого света, бесконечный звездный туннель, сотканный из миллиардов вероятностей, из бесчисленных нитей судеб, которые переплетались, рвались и связывались вновь. Они летели сквозь этот сияющий вакуум, крепко держась за руки. Если они отпустят друг друга здесь — они потеряются навсегда в лабиринте времени.
Свет мерцал, пульсировал, и сквозь эту пульсацию они начали видеть фрагменты.
Йонас увидел свой дом, детскую комнату. Маленького себя, прячущегося в шкафу. Он увидел, как дверь шкафа приоткрывается, и в щель заглядывает кто-то странный.
Это был он сам. И Марта.
Маленький Йонас смотрел на них расширенными от удивления глазами.
Марта сжала его руку до боли. Она тоже видела. Свое детство. Свою спальню. Как она, будучи маленькой девочкой, проснулась посреди ночи и увидела в полумраке две фигуры, наблюдающие за ней из коридора.
— Они видели нас, — прошептала она, и ее голос эхом разнесся по звездному туннелю. — Мы всегда были там. Как призраки.
Йонас смотрел на маленького себя в шкафу. Он вспомнил тот момент из детства. Ему всегда казалось, что это был сон, игра теней. Теперь он понимал. Их существование было настолько плотно вплетено в ткань реальности, что даже стирая себя, они оставляли отпечаток. Призрак того, чего никогда не должно было быть.
Они неслись дальше, сквозь сияющую пустоту, пока свет не начал меркнуть, уступая место привычным, земным ощущениям.
Резкий холод. Шум дождя. Запах мокрого асфальта и хвои.
Они вывалились из светового разлома и рухнули на колени прямо на мокрую, черную дорогу.
Вокруг был лес. Тот самый Винденовский лес, но он казался другим. Более живым. Деревья были выше, воздух чище, в нем не было того давящего, металлического привкуса обреченности, который они чувствовали всю свою жизнь.
Йонас поднялся, помогая встать Марте. Они стояли на старой трассе, ведущей к мосту. Ночь была темной, дождь лил стеной.
Именно здесь, восемьдесят шесть лет назад — или в будущем, или в настоящем, время здесь не имело значения — Марек Таннхаус, поссорившись с отцом, повезет свою жену Соню и маленькую дочь Шарлотту по этой самой дороге. Дорога будет скользкой. Машина упадет с моста в реку. И часовщик, раздавленный горем, попытается обмануть смерть, запустив машину времени и расколов мир.
— Они должны скоро появиться, — сказал Йонас, всматриваясь в темноту, где дорога делала крутой поворот.
Марта кивнула. Ее лицо было бледным, как мрамор. Она дрожала — то ли от холода, то ли от осознания того, что момент их исчезновения неумолимо приближается.
Они стояли на обочине, крепко держась за руки. Две ошибки. Два человека, которым не было места в этом дожде, на этой дороге, в этом мире.
Вдалеке показались два желтых луча.
Свет фар прорезал темноту и пелену дождя. Машина двигалась быстро. Слишком быстро для такой погоды. За рулем сидел Марек, его лицо было искажено гневом и слезами. Рядом сидела Соня, прижимая к себе сверток с ребенком.
Йонас глубоко вдохнул. Это был их финал.
Он крепко сжал руку Марты и шагнул прямо на середину дороги, под проливной дождь, прямо навстречу несущимся фарам. Марта шагнула вместе с ним. Они встали стеной на пути у самой судьбы.
Визг тормозов разорвал ночную тишину. Марек ударил по педали, машину занесло на мокром асфальте. Она сделала полукруг, резина отчаянно визжала, из-под колес летели брызги грязи. Автомобиль остановился всего в метре от них.
Марек, бледный и трясущийся, выскочил из машины в дождь.
— Вы что, с ума сошли?! — закричал он, пытаясь перекричать шум бури. — Вы же могли погибнуть! Что вы здесь делаете посреди ночи?
Йонас смотрел на него. На человека, чье горе породило его собственную жизнь. Чье отчаяние стало причиной того, что они с Мартой появились на свет.
— Дорога впереди закрыта, — произнес Йонас. Его голос был спокойным, ровным, лишенным всякого страха. — Мост размыло. Вам нельзя ехать дальше.
Марек растерянно посмотрел на них. Он переводил взгляд с промокшего парня в желтом дождевике на девушку с шрамом под глазом. Что-то в их лицах, в их неестественном, пугающем спокойствии заставило его замолчать.
— Закрыта? Но… как мы проедем? — его гнев уступил место растерянности.
В этот момент из машины вышла Соня. Она подошла к мужу, кутаясь в плащ.
— Что случилось, Марек? — она посмотрела на Йонаса и Марту, и ее глаза расширились. В них промелькнуло какое-то странное, глубокое узнавание, хотя она никогда в жизни их не видела. Словно ее душа почувствовала призраков.
— Мост закрыт, Соня. Они говорят, мост размыло.
Марта сделала шаг вперед. Дождь смывал слезы с ее лица.
— Возвращайтесь домой, — ее голос был мягким, почти умоляющим. — Ваш отец… он любит вас. Больше всего на свете. Чего бы вы ему ни сказали, он простит. Вернитесь к нему. Он ждет вас. Пожалуйста.
Марек смотрел на нее, и его лицо медленно менялось. Гнев, который гнал его из дома, уходил, смываемый дождем и странной, необъяснимой искренностью этой девушки. Он посмотрел на жену, на ребенка в машине. А затем снова на Йонаса и Марту.
— Вы… вы как ангелы, — пробормотал он, поежившись. — Откуда вы знаете про отца?
— То, что мы знаем, — это капля, — произнес Йонас, глядя ему прямо в глаза. И в этот раз это была не угроза Адама. Это было благословение. — А то, чего мы не знаем — это океан. Возвращайтесь домой.
Марек медленно кивнул. Он обнял жену за плечи и развернулся к машине.
Они сели в салон. Фары мигнули, машина медленно развернулась на узкой дороге и поехала обратно, в сторону Виндена. В сторону жизни.
Йонас и Марта остались стоять на дороге одни.
Дождь всё так же лил, но что-то изменилось. Воздух стал другим. Тяжесть бесконечных циклов исчезла. Узел был разрублен. Парадокс был устранен. Часовщик никогда не запустит машину. Миры Адама и Евы никогда не родятся.
Они посмотрели друг на друга.
Марта подняла руку. Ее пальцы, кончики ее пальцев, начали медленно, плавно рассыпаться в золотистую, светящуюся пыль. Эта пыль не падала на землю, она просто растворялась в дожде, поднимаясь вверх, уносимая ветром.
Она не испугалась. Она посмотрела на свои руки, а затем на Йонаса.
Его куртка тоже начала искриться по краям. Процесс стирания начался. Сама Вселенная исправляла свою ошибку, вычеркивая их из уравнения.
Йонас подошел к ней вплотную. Он взял ее руки в свои, не обращая внимания на то, что они обе начинают светиться и исчезать.
— Нам пора, — тихо сказал он.
Марта прижалась к его груди. Ее тело теряло плотность, становилось прозрачным, пропуская сквозь себя капли дождя. Но она всё еще чувствовала его тепло. Она всё еще чувствовала, как бьется его сердце, которое тоже превращалось в золотую пыль.
— Ты думаешь, от нас хоть что-нибудь останется? — прошептала она, глядя ему в глаза. В этот момент она больше не была спасительницей мира. Она была просто Мартой, которая любила Йонаса.
— Я верю, что да, — Йонас улыбнулся. И эта улыбка была самой чистой, самой свободной за все его бесчисленные жизни. Ему больше не нужно было спасать мир. Ему нужно было просто уйти. — Мы станем сном. Дежавю. Тенью в коридоре. Мы всегда будем там, где-то за пределами видимого. Мы — сбой в матрице. И мы навсегда останемся вместе.
Золотой свет начал пожирать их тела. Ноги, руки, туловище — они распадались на мириады светящихся частиц, которые танцевали в воздухе, сплетаясь друг с другом, образуя сияющий вихрь посреди темного, мокрого леса.
Марта закрыла глаза, чувствуя, как растворяется ее разум, как исчезают ее воспоминания. Боль потери, горечь предательств, ужас апокалипсиса — всё это превращалось в ничто. Оставалось только одно чувство. Чувство абсолютной, безусловной любви.
— Мы идеально подходим друг другу, — ее голос был уже не звуком, а эхом, вибрирующим в самом пространстве.
— Никогда не верь ничему другому, — ответил Йонас, и его голос слился с ее голосом.
В следующее мгновение золотая пыль вспыхнула в последний раз и растворилась в ночном дожде.
На дороге больше никого не было. Только мокрый асфальт, шум ветра в кронах деревьев и мерный стук капель по листьям.
Изначальный мир был исцелен.
За столом в доме Таннхаусов сидели люди. Катарина, Ульрих, Ханна, Регина, Петер. Они пили вино, смеялись, рассказывали истории. Они не знали ни о путешествиях во времени, ни о пещерах, ни об апокалипсисе. Они были живы. Они были счастливы.
Но внезапно свет в комнате мигнул.
За окном ударил гром. Дождь усилился.
Ханна, сидевшая за столом, вдруг замерла. Она посмотрела в пустоту, на желтый дождевик, висящий на спинке стула у двери. В ее груди внезапно кольнуло. Какое-то странное, щемящее чувство потери, словно она забыла нечто невероятно важное. Словно часть ее души только что перестала существовать.
Она прикоснулась к своей шее, глубоко вздохнула.
— Вам не кажется… — медленно произнесла она, глядя на мерцающую лампочку, — что мир на секунду стал другим?
Никто не ответил. Свет снова загорелся ровно. Застолье продолжилось.
А где-то за пределами времени и пространства, в том океане, о котором мы ничего не знаем, две золотые искры танцевали в вечной темноте. Они были ничем. Но они были вместе. И этого было достаточно.
