Скотт сидел на краю продавленного дивана в гостиной своего домика на отшибе Монтаны, и дождь барабанил по жестяной крыше так монотонно, что казалось, само время растворяется в этом звуке. Перед ним на колченогом журнальном столике лежал потрёпанный кожаный дневник, тот самый, что он нашёл сегодня утром в дальней кладовке, когда разбирал коробки после переезда. Он не помнил, чтобы клал его туда. Собственно, он вообще не помнил этого дневника — обложка была чужой, незнакомой, с выцветшим тиснением в виде дубового листа, а страницы пахли пылью и чем-то сладковатым, как старые духи.
В доме было холодно. Отопление он ещё не наладил, а камин дымил так, что пришлось залить огонь. Скотт натянул рукава фланелевой рубашки на ладони и взял дневник в руки. Странно. Кожа обложки была прохладной на ощупь, но от неё словно исходило едва уловимое тепло, как от живого существа. Он осторожно открыл его. Первая страница — дата, выведенная чернилами. Двадцать третье сентября, год почти стёрся, но можно было разобрать цифры — 1987. Почерк мужской, угловатый, с сильным наклоном вправо.
«Я больше не знаю, кто я. Сегодня утром я проснулся и понял, что не помню вчерашнего дня. Не просто детали, а вообще ничего. Будто кто-то стер кассету. На столе лежал этот дневник, и я подумал — может, если записывать, что-то останется. Что-то удержится в голове. Меня зовут Скотт. Это пока всё, что я знаю точно».
Скотт замер. Его собственное имя, выведенное чужим почерком, ударило под дых. Он перечитал строчку трижды. «Меня зовут Скотт». Совпадение? В небольшом городе вроде Биг-Тимбер много ли может быть людей с таким именем? Но дело ведь не только в имени. Дом. Он купил этот дом месяц назад за смехотворную цену. Риелтор сказал, что прежний владелец умер при неясных обстоятельствах, наследников нет, объект продаётся по судебному решению. Скотт тогда списал это на удачу. Теперь, глядя на дневник, он уже не был так уверен.
Он перевернул страницу. Следующая запись была сделана тем же почерком, но буквы плясали, словно автор писал в спешке или сильном волнении.
«24 сентября. Я поставил ведро в углу кухни. Там протекает потолок во время дождя. Записываю это первым делом, потому что если я опять забуду, то воды натечёт целая лужа. В доме странно пахнет. Не гнилью, а скорее — как в старых церквях. Ладан и воск. Я проверил чердак. Там коробки, много коробок, и все с моим именем. Но я не помню, чтобы я их туда складывал. В одной были старые фотографии. Женщина, девочка лет семи. Лица размыты. Я не знаю, кто они. Родные? Если так, почему я не чувствую ничего, когда смотрю на них? Я пытаюсь вспомнить, но в голове только белый шум, как в телевизоре без антенны. Ещё я нашёл в ящике комода старую записную книжку с телефонными номерами. Половина вырвана. На последней странице мой собственный номер. Я позвонил. Гудки шли, но трубку никто не взял. Разумеется. Я же один в доме».
Скотт перевёл дыхание. Он невольно поднял глаза к потолку. Ведро. Он буквально вчера поставил ведро на кухне — в том самом углу, где во время дождя начинало капать с потолочной балки. И запах. Он тоже почувствовал его, едва въехал: сухой, пряный, отдалённо напоминающий церковные свечи. Скотт списал это на старую проводку или плесень за обоями. Но теперь всё складывалось иначе.
Дождь усилился. Где-то на веранде хлопнула незакреплённая ставня, и он вздрогнул. Дневник словно гипнотизировал его — ему хотелось читать дальше, и одновременно каждая новая строчка загоняла холод под рёбра.
«25 сентября. Сегодня утром я проснулся на полу в гостиной. Не помню, как там оказался. Диван был застелен, подушки не смяты — значит, я не спал на нём. На руках синяки. Похоже, я падал или полз. В дневнике я прочёл про ведро, про фотографии, но мне это ничего не дало. Я снова пошёл на чердак. Те же коробки, те же снимки, но теперь я заметил, что у девочки в руках игрушечный мишка. Одно ухо оторвано. Я знаю этого мишку. Я знаю эту игрушку. Откуда?»
Скотт прервал чтение и встал. Им овладело странное беспокойство, граничащее с тошнотой. Он подошёл к лестнице, ведущей на чердак. Люк был закрыт, как он и оставил его после осмотра дома неделю назад, — задвижка на месте, пыль нетронута. Он помедлил, затем всё же потянул за шнур, и складная лестница с глухим скрежетом опустилась. Пахнуло сухим теплом и всё тем же ладаном, только теперь запах казался гуще.
Поднявшись наверх, Скотт нашёл коробки, стоящие у восточной стены. Их было пять. Он открыл ближайшую — сверху лежала стопка писем, перевязанная бечёвкой. Конверты пожелтели, но адрес читался: Биг-Тимбер, штат Монтана, дом номер семь по Оленьей тропе. Его нынешний адрес. Получатель — Скотт. Его фамилия. Его имя. Но почерк на конвертах был женский, округлый, старательный. Он развязал бечёвку и вынул одно письмо наугад.
«Дорогой Скотт, я знаю, что ты меня не помнишь, но я пишу на всякий случай. Врачи говорят, что это может помочь. Марта передала твои вещи. Дневник лежал на тумбочке. Я не читала, честное слово, но мне кажется — это важно. Пожалуйста, если ты когда-нибудь прочтёшь это, знай, что Лили всё ещё ждёт. Она не верит, что ты ушёл навсегда. Мы говорим ей, что папа уехал в долгую командировку. Она спрашивает про мишку. Ты помнишь мишку? Ты подарил ей его, когда ей было три. У него одно ухо оторвано, она никому не даёт его зашить. Говорит, что мишка должен быть таким, каким его оставил ты. Скотт, возвращайся. Даже если ты не помнишь нас, возвращайся. Я люблю тебя. Элис».
Руки Скотта задрожали. Элис. Лили. Имена ничего не говорили ему, но где-то глубоко, на уровне физической реакции, тело откликнулось болью в груди. Он стоял на пыльном чердаке, сжимая в пальцах пожелтевший листок, и чувствовал, как в горле встаёт ком.
Он спустился вниз, почти споткнувшись на последней ступеньке. Положил письмо на стол рядом с дневником и заставил себя читать дальше.
«26 сентября. Я нашёл письма. Они лежали на чердаке, и я прочёл их все. Элис. Она пишет, что я её муж. Что у нас есть дочь Лили. Я смотрел на фотографию час, наверное. Лица так и не стали чёткими, но мишку я узнаю. Странно — я не помню девочку, но помню эту чёртову игрушку до мельчайших деталей. Помню, как покупал его в магазинчике на Первой улице. Помню, как зашивал оторванное ухо, потому что Элис не умела шить. Помню, как Лили смеялась, когда я сделал смешную рожицу. Но её лица я не вижу. Только звук. Только смех в голове. Я пытаюсь разобрать слова, но они как будто за стеклом. Сегодня я нашёл в ванной засохший тюбик зубной пасты, которым явно пользовались недавно. И щётку. Но я не помню, чтобы чистил зубы. Вообще не помню, как выглядит моя ванная. Я постоял там минут десять, глядя в зеркало. Из зеркала на меня смотрел мужчина лет сорока, с сединой на висках и шрамом над левой бровью. Я не знаю этого человека».
Скотт дотронулся до собственной брови. Шрам. Он был у него с детства — результат неудачного падения с велосипеда. Он знал эту историю со слов матери, но сам момент падения никогда не помнил, только шрам как доказательство. Человек в зеркале — это он. Дневник описывал его самого.
Он перелистнул ещё несколько страниц. Почерк становился всё более нервным, буквы скакали, строчки наезжали друг на друга.
«1 октября. Я перестал записывать даты. Приходится смотреть на календарь каждое утро, и даже тогда я не уверен, что не ошибаюсь. Сегодня я попытался уйти из дома. Дошёл до конца подъездной дорожки и… и всё. Следующее, что помню — я сижу на диване, в руке кружка с холодным кофе, за окном темно. Как я вернулся? Сколько прошло времени? В дневнике запись за утро, но между ней и этой — провал. Часы показывают одиннадцать вечера. Я потерял двенадцать часов. Одежда на мне та же, что и утром, но на ботинках грязь, а под ногтями — земля. Как будто я копал что-то. Или кого-то».
Скотт почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил вчерашний день — свой собственный вчерашний день, не из дневника. Утром он собирался съездить в город за продуктами. Вышел из дома, сел в пикап, повернул ключ зажигания… а потом вдруг оказалось, что уже вечер, он стоит на крыльце, в руке банка пива, которую он терпеть не может, а на подъездной дорожке припаркован не его пикап, а старый «Форд», который он никогда не видел. Он списал это на переутомление от переезда. Решил, что задремал в машине, что пиво взял по привычке, хотя в холодильнике его не было. Но ведь «Форд» действительно стоял там. Он подошёл к окну и отдёрнул занавеску — во дворе, под дождём, тускло поблёскивал бордовый кузов старого «Форда». Точь-в-точь как он запомнил. Машина не исчезла.
Он снова сел к столу. В горле пересохло. Оставалось ещё несколько страниц. Почерк на них был совсем диким, безумным, но почему-то оставался разборчивым — как будто тот, кто писал, ценой невероятных усилий заставлял себя выводить буквы.
«Оно не хочет, чтобы я писал. Оно стирает меня каждый раз, когда я пытаюсь что-то зафиксировать. Но дневник — он почему-то ему неподвластен. Может, потому что начат раньше. Может, вещь, связанная с Элис. Я помню Элис! Я смог!!! Вчера, когда я опять нашёл письма, я заплакал. Я сидел на полу чердака и ревел как ребёнок, потому что на секунду увидел её лицо. Всего на секунду. Бледная кожа, серые глаза, родинка над губой. Это было так ярко, что заслонило всё остальное. Но оно тут же стянуло память обратно, словно штору задёрнуло. Я попытался записать её имя в дневнике и поймал себя на том, что не могу. Буквы не складывались. Рука отказывалась писать. Тогда я прокусил запястье до крови и написал кровью, потому что кровь — это часть меня, и ему её не удержать. Элис. Видите? Я написал это».
Скотт провёл пальцами по странице. Буквы действительно были ржаво-коричневыми, а не чернильными. Он не сразу это заметил, но теперь, присмотревшись, увидел — текст был написан засохшей кровью, тонкими штрихами, словно автор макал в рану перо. Тошнота подступила к горлу.
«7 октября. Я понял. Оно не просто в доме. Дом — это и есть оно. Не призрак, не демон, не проклятие в привычном смысле. Это место само по себе — ловушка. Оно питается памятью. Каждый, кто сюда попадает, теряет себя слой за слоем, день за днём, пока не останется пустая оболочка, которая даже не помнит своего имени. Но мне удалось выяснить главное — дневник работает как якорь. Пока я пишу, я закрепляю фрагменты реальности. Поэтому оно пытается меня остановить. Сегодня ночью я проснулся от того, что дневник исчез со стола. Я искал его несколько часов. Нашёл в подвале, закопанным в ящик с углём. Руки все в саже, но дневник цел. Когда я его открыл и перечитал записи, ко мне снова вернулась Элис. На этот раз я удерживал её лицо минут пять, не меньше. Я помню, как она смеётся. Помню запах её волос — что-то цветочное, она всегда пользовалась одним и тем же шампунем. Лили я пока не вижу, но чувствую, что она там, за стеной тумана. Я вытащу их обеих. Я обещаю. Скотт обещает».
Он перевернул страницу. Следующая запись была последней. Почерк изменился — стал спокойнее, но в этом спокойствии чудилось что-то жуткое, потустороннее, словно автор уже перешёл грань отчаяния и вышел с другой стороны.
«Дата не важна. Я устал считать дни. Сегодня я попробовал кое-что новое. Элис в одном из писем упомянула старую легенду этих мест. Индейцы кроу верили, что земля вдоль Оленьей тропы — это кожа мира, истончившаяся до прозрачности. Что иногда сквозь неё просачивается то, что не должно существовать — голодное, безымянное, живущее чужими жизнями. Они называли это «Пожирателем Снов», но сны — только метафора. На самом деле оно жрёт память. Всю, подчистую. Оно не злое. Оно даже не живое в нашем понимании. Просто так устроено: чтобы существовать здесь, ему нужна идентичность, личность, история. Оно как паразит, которому нужен хозяин. Я стал этим хозяином, когда въехал в дом. Но я не сдался. Я верил, что если заполнить дневник достаточным количеством воспоминаний, реальных, настоящих, оно захлебнётся. Что истина окажется для него ядом. И сегодня, кажется, у меня получилось».
На этом месте запись обрывалась. Дальше шли пустые страницы, но на последней, почти у самой задней обложки, было нацарапано ещё несколько строк — совсем другим почерком. Ровным, чётким, почти печатным. Без эмоций.
«Скотт. Ты прочтёшь это, когда оно начнёт всё с начала. Слушай внимательно. Тебе покажется, что ты нашёл этот дневник случайно. Что ты купил дом, что ты переехал, что ты разбирал коробки. Это ложь. Ложь, которую оно вложит тебе в голову, чтобы ты не сопротивлялся. На самом деле ты уже был здесь сотни раз. Каждый раз один и тот же цикл: ты находишь дневник, читаешь, вспоминаешь, начинаешь бороться. Но потом оно стирает тебя полностью, и всё начинается заново. Я — это ты. Тот, кто почти выбрался. Я дописал дневник до конца и на несколько часов стал собой прежним. Я вспомнил всё — Элис, Лили, нашу жизнь до этого проклятого дома. Я даже успел выйти за порог. Я стоял на крыльце, вдыхал запах сосен, слышал, как в городе звонят колокола. Но затем оно догнало меня. Не физически. Просто реальность сдвинулась, и я снова оказался в гостиной, с пустой головой и дневником в руках. Но в этот раз я успел кое-что сделать.
Я оставил эту запись — последнюю, которую оно не сможет стереть полностью, потому что я вплёл в неё кровь, слёзы и… прости меня, Господи, часть своей души. Скотт, когда ты прочтёшь это, не медли. Выходи из дома немедленно. Бросай всё. Беги, пока можешь. Если ты выйдешь за порог до того, как часы пробьют полночь, у тебя есть шанс. Шанс, которого у меня не было, потому что я понял всё слишком поздно. Время сейчас — одиннадцать сорок семь. У тебя тринадцать минут. Иди к старой сосне, что растёт у дальнего края участка. Там, под корнями, я закопал обручальное кольцо. Оно моё, но когда-то принадлежало деду Элис, и он верил, что серебро, освящённое истинной любовью, разрывает любые путы. Я не знаю, правда ли это. Но я знаю, что когда я держал это кольцо в руках, оно отступало. Возьми кольцо. Надень на палец. И беги. Не оглядывайся. И ещё… передай Элис, что я любил её. Даже когда забыл. Особенно когда забыл».
Скотт поднял глаза от дневника. Сердце колотилось в груди с такой силой, что больно было дышать. Часы на стене — старые, с маятником — показывали без четырнадцати минут двенадцать. Он не помнил, смотрел ли на них, когда садился читать. Возможно, они вообще не шли. Но маятник качался. Тик-так, тик-так.
Он не стал раздумывать. Что-то в нём, глубинное, древнее, отозвалось на эти слова с такой безоговорочной верой, что страх отступил перед решимостью. Он вскочил, чуть не опрокинув столик с дневником, и бросился к выходу. Входная дверь была заперта. Ключ торчал изнутри, но замок не поворачивался. Скотт рванул щеколду, навалился плечом — раз, другой, третий. Дерево затрещало, и дверь с глухим стоном распахнулась, впуская в дом холодный ночной воздух и запах мокрой хвои.
Дождь кончился. Небо было затянуто облаками, но луна просвечивала сквозь них мутным, размытым пятном. Старая сосна чернела на фоне неба в дальнем конце участка, там, где забор из жердей уходил в заросли ольхи. Скотт побежал. Трава была скользкой, ботинки вязли в раскисшей земле, но он не останавливался. Каждый шаг давался с трудом, словно воздух сгустился вокруг него, пытаясь удержать на месте. Он чувствовал, как что-то тянет его назад — не физически, а как будто сама реальность вокруг дома противилась его движению. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные пятна.
Он почти упал, добежав до сосны. Упал на колени в мокрую хвою и начал разгребать землю голыми руками. Корни были толстыми, узловатыми, они переплелись в тугой узел, но между ними действительно была выемка, словно кто-то специально выкопал небольшой тайник, а потом прикрыл его мхом и прелой листвой. Скотт запустил пальцы глубже и нащупал гладкий металлический кружок. Кольцо. Серебряное, с простым узором в виде виноградной лозы. Оно было холодным, обжигающе холодным, но когда он надел его на безымянный палец, по руке мгновенно разлилось тепло.
В голове что-то щёлкнуло. Боль в висках отпустила. Мир вокруг словно обрёл резкость — он вдруг увидел звёзды, проступившие в разрыве туч, услышал, как где-то далеко лает собака, почувствовал, как ветер холодит мокрые от пота виски. И главное — он вспомнил. Лавина воспоминаний обрушилась на него с такой силой, что Скотт застонал, прижавшись лбом к шершавой коре сосны.
Элис. Он увидел её лицо — именно такое, каким оно было описано в дневнике: бледная кожа, серые глаза, маленькая родинка над верхней губой. Их первая встреча в кофейне в Бозмане, где она пролила на него свой латте. Их свадьба на берегу реки, в окружении гор и друзей. Дом, в котором они жили, — не этот проклятый дом, а другой, светлый, с голубыми ставнями, в восточной части штата. Лили. Её смех. Её мишка с оторванным ухом. Её первые шаги. Болезнь — что-то с кровью, врачи разводили руками, а он искал специалистов по всей стране, продал тот дом…
