Товарный поезд в никуда: трагический роман, основанный на реальных событиях

Эта история собрана из рассказов людей, которые в девяностые уезжали из умирающих шахтёрских посёлков на товарных поездах — потому что на пассажирские не было денег, а оставаться было ещё страшнее. Мальчика звали иначе, разъезд назывался иначе, но всё остальное — правда: закрытая шахта, уехавшая мать, умершая зимой бабушка, старик-осмотрщик, который пускал беспризорников в тамбур и не задавал вопросов. Я не придумала ни одной станции. Я не придумала мороз. Я только записала то, что мне рассказали шёпотом, потому что об этом до сих пор не принято говорить вслух.

Глава первая. Ноябрь. 21 ноября 1998 года. Кемеровская область, разъезд Тихоновка, 47-й километр

Бабушка умерла в четверг, в четыре часа утра, когда за окном было ещё черно и только где-то далеко, за сопками, начинало сереть небо. Тихон лежал на печи, укрытый тулупом, и слышал, как она дышит — тяжело, с бульканьем, будто в груди у неё кипела вода. Он знал этот звук. Так дышал отец, когда его привезли из забоя — за день до того, как он умер. Тихон тогда был маленький, ему было шесть, но он запомнил.

Он слез с печи. Подошёл. Бабушка лежала на кровати, на спине, и глаза у неё были открыты. Она смотрела в потолок — туда, где были трещины и паутина. Тихон взял её за руку. Рука была тёплая. Ещё тёплая.

— Бабушка, — сказал он.

Она не ответила. Она уже не дышала.

Он сел рядом на табуретку и просидел до утра. За окном встало солнце — бледное, зимнее, как кусок мыла. Оно осветило комнату: стол с клеёнкой, шкаф с посудой, иконку в углу, которую бабушка завесила полотенцем, чтобы «не смущать парня». Тихон смотрел на всё это и думал: «Теперь я один».

Разъезд Тихоновка был не посёлком, а точкой на карте. Двенадцать домов, водонапорная башня, будка стрелочника и станция — одноэтажная, с облупившейся краской и вывеской, на которой слово «ТИХОНОВКА» держалось на двух последних буквах. Раньше тут жили железнодорожники — те, кто обслуживал путь. Потом закрыли шахту в соседнем Киселёвске, потом — разъезд, потом — всё остальное. Люди уехали. Остались старики, пьяницы и такие, как бабушка, — те, кому некуда было ехать.

Отец Тихона, Прохор Лунёв, работал на шахте «Северная». Он был крепкий, с руками, как лопаты, и голосом, от которого дрожали стёкла. Он спускался в забой двадцать лет и ни разу не жаловался. Тихон помнил его запах — уголь, пот, махорка. Помнил, как отец сажал его на колени и говорил: «Вырастешь — тоже в шахту пойдёшь. Шахта кормит». Шахта и убила. В девяносто третьем завалило выработку, семерых достали, троих — нет. Прохор был среди тех трёх.

Мать, Феоктиста, продержалась два года. Потом собрала сумку, поцеловала Тихона в лоб и сказала: «Я поеду в город, найду работу, заберу тебя». Он ждал год. Потом два. Она присылала открытки — из Новокузнецка, потом из Томска, потом из Новосибирска. Открытки шли всё реже, потом перестали. Бабушка говорила: «Не поминай лихом. Ей тоже тяжело». Тихон не поминал. Он просто перестал ждать.

Бабушку звали Аграфена Ильинична. Она была старая — семьдесят шесть, с руками в узлах и спиной, согнутой крючком. Она всю жизнь работала — на железной дороге, в столовой, в бане. Она не умела говорить ласковых слов, но умела топить печь так, что в доме было тепло, и варить суп из ничего — из картошки, лука и кости, которую давали на станции. Она говорила Тихону: «Ты не смотри, что мы бедные. Мы честные. Это важнее».

Она умерла ночью, одна, во сне. Тихон не знал, что делать. Он пошёл к соседке — тёте Клавдии, которая жила через дом. Клавдия пришла, поохала, закрыла бабушке глаза, зажгла свечу. Потом позвонила в Киселёвск — в милицию, в сельсовет. Через два дня приехала машина, бабушку увезли. Тихон стоял у калитки и смотрел, как уезжает кузов. Он не плакал. Он с девяти лет не плакал.

После похорон пришла женщина из сельсовета — Валентина Петровна, полная, в пуховике, с папкой. Она села на кухне, разложила бумаги.

— Тихон, — сказала она. — Ты понимаешь, что тебе нужно в детский дом?

— Понимаю.

— У тебя есть родственники? Тётки? Дяди?

— Нет.

— А мать? Она где?

— Не знаю.

Валентина Петровна вздохнула. Она смотрела на него и, наверное, что-то чувствовала, но сделать ничего не могла.

— Я оформлю документы, — сказала она. — Через две недели приедут, заберут. Ты пока побудь тут. Продукты есть?

— Есть.

Она ушла. Тихон остался один в доме. Он затопил печь, сварил картошку, сел у окна. За окном шёл снег — крупный, мокрый, ноябрьский. Он падал на рельсы, на водонапорную башню, на пустые дома. И Тихон понял: он не поедет в детдом. Не потому что там плохо. Потому что там его не ждут. А здесь — тоже не ждут, но здесь хотя бы его дом, его печь, его бабушкина иконка под полотенцем.

Он просидел у окна до ночи. А потом услышал. Гудок — далёкий, низкий, как стон. Товарный поезд. Он шёл через разъезд, не останавливаясь, — на восток, в никуда, в темноту. Тихон смотрел на него и впервые за долгое время почувствовал что-то кроме пустоты.

Интерес. Может быть, это было интересно.

Глава вторая. Декабрь. 9 декабря 1998 года. Разъезд Тихоновка, товарная станция

Он не сразу решился. Две недели он ходил к станции, стоял у путей, смотрел, как проходят составы. Он знал расписание — оно было вывешено в будке стрелочника, хоть будка давно пустовала. Товарные шли ночью, чаще всего — в двадцать три сорок и в три десять. Первый — на восток, второй — на запад. Тихон выбрал восточный. Потому что восток — это туда, где были Новокузнецк, Томск, Новосибирск. Туда, где была мать.

Он не знал, где она. Он знал только, что если поехать — можно найти. Или не найти. Но не сидеть.

Восьмого декабря пришла Валентина Петровна и сказала: «Послезавтра за тобой приедут». Тихон кивнул. Вечером он собрал рюкзак — старый, отцовский, с порванной лямкой. Положил туда буханку хлеба, банку консервов, спички, две пары носков, бабушкину иконку и фотографию отца — размытую, с оторванным углом. Он хотел взять тулуп, но тулуп был тяжёлый. Он надел ватник, шапку, валенки. Посмотрел на дом — на печь, на стол, на кровать, где умерла бабушка. Выключил свет. Вышел.

На улице было минус двадцать. Снег скрипел под валенками, как крахмал. Тихон шёл по путям — вдоль рельсов, мимо водонапорной башни, мимо пустых домов, где в окнах не горел свет. Небо было чёрное, с редкими звёздами, и луна висела низко, как фонарь на столбе.

Состав стоял на запасном пути. Длинный, тёмный, из открытых полувагонов с углём и крытых вагонов с какими-то ящиками. Локомотив уже гудел — глухо, ровно, как дышащее животное. Тихон подошёл к одному из вагонов — крытому, с приоткрытой дверью. Он заглянул внутрь. Там было темно, пахло пылью и чем-то кислым. Он поставил ногу на скобу, подтянулся, влез. Внутри было холодно, но не так, как на улице — ветер не доставал. Он сел в углу, обхватил колени руками. Ждать оставалось минут двадцать.

Поезд тронулся в двадцать три сорок две. Толчок — резкий, потом плавный. Вагоны застучали на стыках — тук-тук, тук-тук, тук-тук. Тихон закрыл глаза. Он почувствовал, как что-то внутри него отпускает — как будто верёвка, которой он был привязан к разъезду, к дому, к могилам, вдруг развязалась.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Поезд шёл ровно, не сбавляя хода. И вдруг дверь вагона открылась.

В проёме стоял человек. Высокий, сутулый, в тулупе и меховой шапке. В руке — фонарь. Он посветил внутрь, и луч упал на Тихона — на его лицо, на рюкзак, на валенки.

— Ты чего тут? — спросил человек. Голос был низкий, спокойный. Не злой.

Тихон молчал.

— Зайцем, что ли? — человек шагнул внутрь. — Куда едешь-то?

— На восток.

— На восток, — повторил человек. — А конкретнее?

— Не знаю.

Человек помолчал. Потом сел напротив — тяжело, с кряхтеньем. Он был старый, лет шестидесяти с лишним. Лицо — тёмное, обветренное, с глубокими морщинами. Борода — седая, короткая. Глаза — светлые, усталые.

— Ты чей? — спросил он.

— Лунёв. Тихон.

— Лунёв, — человек нахмурился. — Прохора Лунёва сын?

Тихон поднял глаза.

— Вы знали отца?

— Знал, — сказал человек. — Я тут сорок лет осмотрщиком. Всех знаю. Прохор хороший был мужик. Царствие ему небесное.

Он снял шапку, перекрестился. Тихон смотрел на него.

— А ты чего в поезде? — спросил человек. — Дома-то что?

— Бабушка умерла, — сказал Тихон. — За мной из детдома приедут.

Человек долго молчал. Потом сказал:

— Понятно.

Он больше ничего не спрашивал. Он достал из кармана кусок хлеба, разломил пополам, протянул Тихону.

— Ешь.

Тихон взял. Хлеб был чёрствый, но тёплый — от кармана. Он ел медленно, маленькими кусочками. Человек смотрел на него и молчал.

— Как вас зовут? — спросил Тихон.

— Северин. Северин Пантелеевич Груздев.

— Странное имя.

— Странное, — согласился Северин. — Мать попа звала, вот и назвала. Хотела, чтоб святой был. Не получилось.

Он усмехнулся. Тихон — тоже, чуть-чуть. Впервые за месяц.

— Вы меня выгоните? — спросил он.

Северин посмотрел на него. Потом на фонарь. Потом в темноту вагона.

— Куда я тебя выгоню? — сказал он. — На ходу, что ли? Сиди. До станции доедем — там разберёмся.

Он встал, пошёл к двери. У порога обернулся.

— Только не вздумай прыгать. Убьёшься. И меня под монастырь подведёшь.

Он вышел. Дверь оставил приоткрытой — чтобы воздух был. Тихон сидел в углу и слушал стук колёс. Тук-тук. Тук-тук. Он думал о том, что впервые за долгое время кто-то дал ему хлеб и не спросил ничего лишнего. И что этот кто-то знал отца.

Поезд шёл на восток. В никуда. И Тихону было не страшно.

Глава третья. Январь. 14 января 1999 года. Станция Белово, товарный парк

Они ездили вместе месяц. Северин оказался не просто осмотрщиком — он был человеком, который знал на железной дороге всё. Где стоят составы, когда и куда идут, где можно переждать мороз, где накормят, где не тронут. Он говорил мало, но если говорил — по делу.

— Слушай сюда, — сказал он Тихону в первую же неделю. — В поезде три правила. Первое: не высовывайся. Второе: не воруй у своих. Третье: если менты — беги, но не беги по путям. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Не высовываться. Не воровать. Не бежать по путям.

— Молодец.

Он не спрашивал, куда Тихон едет. Тихон не спрашивал, куда едет Северин. Они просто ехали — от станции к станции, от разъезда к разъезду. Иногда Северин уходил на смену — проверять вагоны, стучать молотком по колёсам, слушать, как они звенят. Тихон ждал его в вагоне или в тамбуре, укрывшись тулупом, который Северин ему одолжил.

Иногда Северин рассказывал. О своей жизни — длинной, как рельсы.

— Я с сорок восьмого на дороге, — говорил он. — Пришёл пацаном, шестнадцать лет. Тогда всё по-другому было. Поезда — как живые. Машинисты — как боги. Я думал, буду машинистом. Не вышло. Зрение подвело. Пошёл в осмотрщики.

— А семья? — спросил Тихон.

Северин помолчал.

— Была. Жена. Дочка. Дочка в восемьдесят четвёртом умерла — лейкемия. Жена через год уехала. В Ленинград. Сказала: «Не могу тут». Я не поехал. Куда я поеду? Тут моя дорога.

Он замолчал. Тихон не стал спрашивать больше. Он понял: у каждого в этом поезде была своя причина.

На станции Белово они стояли три дня — состав ждал разгрузки. Северин ушёл в город, вернулся с мешком: крупа, чай, сахар, две банки тушёнки, тёплые носки для Тихона.

— Держи, — сказал он. — Не благодари.

— Спасибо.

— Я сказал — не благодари.

Они сидели в вагоне, пили чай из железной кружки. За окном шёл снег, и стрелочник в оранжевом жилете ходил вдоль путей, стучал по колёсам длинной палкой. Тихон смотрел на него и думал: «А ведь и я так мог бы».

— Северин Пантелеевич, — сказал он. — А почему вы меня не выгнали?

Северин поставил кружку.

— Потому что я тоже был таким, — сказал он. — В пятьдесят втором. Отец умер, мать сдала меня в детдом. Я сбежал через неделю. Зимой. В чём был. Меня подобрал старик — осмотрщик, Пантелей. Он меня и вырастил. Дал имя своё, профессию. Я у него двадцать лет прожил.

— А он?

— Умер. В восемьдесят первом. Во сне. Я его похоронил тут, на станции. На насыпи.

Он замолчал. Потом сказал:

— Вот я и думаю: может, и мне кто-то должен. Чтоб не просто так.

Тихон смотрел на него. Он хотел сказать что-то важное. Но не знал, что. Он просто сидел рядом и молчал. И это было лучше слов.

Ночью он проснулся от холода. Печка в вагоне не было — только железная буржуйка, которую Северин топил углём. Уголь кончился. Тихон встал, накинул тулуп, вышел в тамбур. Северин стоял у открытой двери, смотрел на звёзды. Мороз был такой, что дыхание замерзало и падало хлопьями.

— Не спится? — спросил Северин.

— Холодно.

— Привыкай. Тут всегда холодно. Это тебе не дом.

— У меня нет дома.

Северин обернулся.

— Есть, — сказал он. — Дом — это не стены. Дом — это когда кто-то ждёт. Вот у тебя бабушка была — она ждала. Значит, дом был. А сейчас — нет. Но будет.

— Когда?

— Не знаю. Может, никогда. А может, завтра.

Он помолчал.

— Я тебе вот что скажу, Тихон. Пока поезд идёт — ты жив. Понял? Стоит поезд — ты никто. Идёт — ты человек. Вот и всё.

Тихон кивнул. Он понял. Он стоял в тамбуре, смотрел на звёзды и чувствовал, как колёса стучат под ногами. Тук-тук. Тук-тук. Это был его пульс.

Глава четвёртая. Февраль. 3 февраля 1999 года. Перегон между станциями Тайга и Яшкино

Северин умер на ходу.

Это случилось утром. Они ехали в крытом вагоне — вдвоём, как обычно. Северин сидел на ящике, чинил фонарь. Тихон лежал на тулупе, читал книгу — старую, без обложки, про путешествия. Он не сразу заметил.

Северин вдруг замолчал. Он всегда что-то бормотал себе под нос — «вот зараза», «куда ты делся», «опять контакт отходит». А тут — тишина. Тихон поднял глаза. Северин сидел, держась за грудь. Лицо у него было серое. Фонарь упал на пол.

— Северин Пантелеевич?

Северин открыл рот. Он хотел что-то сказать. Но не смог. Он завалился набок — медленно, как дерево. Голова стукнулась о стенку вагона. И всё.

Тихон вскочил. Он подбежал, схватил его за плечи, потряс.

— Северин Пантелеевич! Северин Пантелеевич!

Ничего.

Он приложил ухо к груди. Там было тихо. Он приложил руку ко рту. Дыхания не было. Он приложил пальцы к шее. Пульса не было.

Он сел рядом. На пол, в пыль, рядом с телом. Он смотрел на Северина — на его лицо, на его руки, на его тулуп, который он так и не забрал. И он понял: тот, кто его держал, ушёл. Опять.

Он не плакал. Он давно не умел. Он просто сидел. Поезд шёл — тук-тук, тук-тук. Колёса стучали. Но теперь этот стук не был пульсом. Теперь это был просто стук.

Он просидел так два часа. Потом встал. Он знал, что делать — Северин говорил. Если кто-то умирает в поезде — надо остановить состав. Надо дёрнуть стоп-кран. Но стоп-крана в вагоне не было — он был только в тамбуре, у машиниста. Тихон не мог туда попасть на ходу.

Он ждал станции. Она была через сорок минут — Тайга. Поезд начал тормозить. Тихон открыл дверь, спрыгнул на насыпь — больно, в снег, по колено. Он побежал к будке. Там сидел стрелочник — молодой парень, лет двадцати.

— Там человек умер! — закричал Тихон. — В вагоне! Осмотрщик! Груздев!

Парень вскочил. Побежал. Через десять минут приехали ещё люди — начальник станции, врач, милиция. Они вытащили тело, положили на носилки, накрыли брезентом. Тихон стоял в стороне. Он смотрел, как его уносят.

Милиционер, молодой, с усами, подошёл.

— Ты кто? — спросил он.

— Тихон.

— Родственник?

— Нет. Я… я с ним ехал.

— Ехал? Откуда?

— Из Тихоновки.

— А документы у тебя есть?

— Нет.

Милиционер вздохнул. Он посмотрел на Тихона — на его ватник, на рюкзак, на лицо. Он понял. Таких, как Тихон, было много в этих краях.

— Пойдём, — сказал он. — Разберёмся.

Тихона привезли в отделение. Пробили по базе. Нашли: Лунёв Тихон Прохорович, тринадцать лет, мать — Феоктиста Андреевна Лунёва, местонахождение неизвестно, опекун — Аграфена Ильинична Лунёва, умерла 21 ноября 1998 года. Розыск — объявлен сельсоветом Тихоновки.

Его хотели отправить в приют. Он сидел в комнате с двумя милиционерами и смотрел в пол. Один из них сказал:

— Погоди. Пусть переночует тут. Утром решим.

Его оставили на ночь — в комнате отдыха, на диване. Он лежал и смотрел в потолок. Он думал о Северине. О том, как он сказал: «Пока поезд идёт — ты жив». Поезд остановился. Значит, Северин умер. А Тихон — нет.

Он не спал. Утром он встал, вышел в коридор — никого не было. Он прошёл мимо дежурки, толкнул дверь. На улице было светло. Он пошёл по путям — не оглядываясь. Через час он был на станции. Через два — в вагоне.

Глава пятая. Март. 17 марта 1999 года. Новосибирск, улица Гоголя, дом 14

Он доехал за две недели. Ехал на восток — через Тайгу, через Юргу, через Новосибирск. Он не знал, где искать мать. У него был только адрес — из старой открытки, которую бабушка хранила в шкатулке. Открытка была из Новосибирска, трёхлетней давности. Улица Гоголя, дом 14, квартира 62. Он не знал, живёт ли она там. Он не знал, жива ли она. Но он хотел увидеть.

Город был огромный. Тихон никогда не видел таких домов — девятиэтажных, серых, с сотнями окон. Он шёл по улице и считал номера. Дом 14 был старый, с облупившейся краской и забитыми подъездами. Он вошёл в шестой. Поднялся на пятый этаж. Позвонил в квартиру 62.

Дверь открыла женщина. Немолодая, в халате, с ребёнком на руках.

— Вам кого?

— Мне… — Тихон замолчал. — Здесь живёт Феоктиста Лунёва?

Женщина нахмурилась.

— Какая Лунёва?

— Феоктиста Андреевна. Она… она моя мама.

Женщина долго смотрела на него. Потом сказала:

— Мальчик, тут никто не живёт с такой фамилией. Мы тут пять лет.

— А раньше?

— Раньше я не знаю. Мы купили у какой-то женщины. Она уехала.

— Куда?

— Не знаю. Куда-то на север. Кажется, в Сургут.

Тихон стоял. Он смотрел на женщину, на ребёнка, на дверь. Он думал: «Она уехала. Она всё время уезжает. Она уезжает от меня».

— Спасибо, — сказал он.

Он пошёл вниз. На улице был март — снег таял, ручьи текли по асфальту, солнце светило, но не грело. Он сел на скамейку у подъезда. Он сидел и смотрел на лужи, в которых отражалось небо.

Он думал о Северине. О бабушке. Об отце. Обо всех, кто умер. И о матери, которая жива, но её нет. Он думал: «Все меня бросают. Все уходят. Только поезда не уходят. Они идут. И я могу идти с ними».

Он встал. Пошёл на вокзал. Состав стоял на запасном пути — длинный, тёмный, с открытыми вагонами. Тихон залез в один. Он сел в углу, обхватил колени. Поезд тронулся через двадцать минут.

Он не знал, куда едет. Он просто ехал. На запад, на восток, на север — неважно. Он был в поезде. Поезд шёл. Значит, он был жив.

Эпилог

Тихону сейчас тридцать четыре. Он живёт в Кемерове, работает осмотрщиком вагонов — как Северин. У него есть жена, дочь, маленькая квартира с тёплыми батареями. Иногда он ездит в Тихоновку — на кладбище, где похоронены бабушка и отец. Он стоит у могил и молчит. Он не плачет. Он никогда не плачет.

Но каждую зиму, в ночь с третьего на четвёртое февраля, он приходит на станцию. Он идёт по путям, находит товарный состав — тот, что стоит на запасном. Он открывает дверь одного из вагонов, заглядывает внутрь. Там темно и холодно. Он светит фонарём. Иногда там кто-то есть — мальчик или девочка, сжавшиеся в углу, с глазами, в которых нет страха, только пустота.

Он не спрашивает, как их зовут. Он садится напротив, достаёт хлеб, разламывает пополам.

— Ешь, — говорит он.

Он знает: пока поезд идёт — ты жив. Пока ты жив — есть шанс. Он не спасёт всех. Но он может спасти одного. И это — всё, что он умеет.

Иногда он смотрит в темноту и говорит:

— Я тоже был таким. Я ехал в никуда. И доехал.

Он не знает, куда. Но он доехал.

Мне неизвестно, где сейчас тот парень, который путешествовал на поезде. Однако я знаю, что он повзрослел. Он жив, продолжает трудиться и дышит полной грудью. Он не повторил судьбу своей матери, не покинул родные края. Он остался здесь и ждёт. Каждую зиму, в ночь на четвёртое февраля, он приходит на станцию и открывает дверь вагона. Ведь кто-то должен это делать. Когда-то кто-то другой открыл дверь для него самого. Поезд продолжает свой путь, и пока он движется, никто не должен оставаться в одиночестве.