Екатерина Андреевна была не просто свекровью. Она была хозяйкой. Хозяйкой квартиры, хозяйкой сына, хозяйкой жизни. Когда я выходила замуж за Диму, мне казалось, что я выхожу за него. На самом деле я переезжала к ней.
«У нас большая квартира, — сказал Дима. — Мама будет помогать. Тебе будет легче». Я согласилась. Я тогда не понимала, что «легче» — это не про меня. Это про неё.
Первый звоночек прозвучал на второй день после свадьбы. Я готовила борщ — по маминому рецепту, с фасолью и болгарским перцем. Екатерина Андреевна зашла на кухню, посмотрела в кастрюлю и сказала: «У нас так не готовят. Борщ должен быть с мясом. Без фасоли. И свёклу надо тереть, а не резать».
Я переделала. Не потому что согласилась. Просто не хотела скандала.
Через месяц она переставила мебель в нашей спальне. «Так удобнее», — сказала она. Я промолчала.
Через два — выбросила мои книги. «Пыль собирают. И вообще, зачем столько бумаги?»
Через три — сказала Диме, что я «не умею вести хозяйство».
Через год я забеременела. И тогда всё стало хуже.
Ты не мать
Владик родился в марте. Крупный, крикливый, с папиными глазами. Я была счастлива. Я держала его на руках и думала: «Это моё. Это только моё. Никто не отнимет».
Екатерина Андреевна приехала в роддом на второй день. Она вошла в палату, посмотрела на Владика и сказала:
— Мелкий какой-то. Ты что, плохо ела?
— Он нормальный, — сказала я. — Врачи сказали, всё хорошо.
— Врачи много чего говорят. А ты не слушай. Ты слушай меня. Я двоих вырастила. Я знаю.
Она взяла Владика на руки. Долго смотрела. Потом сказала:
— На Диму похож. Слава Богу. А то я боялась.
Я не поняла, что она имела в виду. Но запомнила.
Дома началось настоящее. Екатерина Андреевна приходила каждое утро. В семь. Без стука. У неё были свои ключи. Она входила, шла на кухню, готовила кашу. «Ты не умеешь. Ты ещё молодая. Я помогу».
Я не спорила. Я уставала. Я не спала ночами. Я не могла. Но она считала, что я не стараюсь.
— Ты почему не кормишь его грудью?
— Кормлю.
— Плохо кормишь. Он плачет. Значит, голодный.
— Он не голодный. У него колики.
— Колики — это от нервов. Ты нервная. Поэтому у него колики.
Я закрывалась в комнате и плакала. Дима приходил с работы, я жаловалась. Он говорил:
— Мама хочет как лучше. Не обращай внимания.
Я не обращала. Год. Два. Три.
Владик рос. Он был худой, светловолосый, с длинными ресницами. Он не любил мясо. Он любил рис и яблоки. Он не хотел есть суп. Он хотел печенье. Он был ребёнком.
Екатерина Андреевна считала, что это болезнь.
— Он у тебя недокормленный, — говорила она. — Ты его не приучила. Вот Дима в его возрасте ел всё. И был толстый. А этот — кожа да кости.
— Он здоровый. Врачи говорят, норма.
— Врачи не мать. Мать — я. Я знаю.
Она заставляла его есть. Садилась напротив, ставила тарелку и говорила:
— Пока не съешь — не встанешь.
Владик плакал. Я не выдерживала. Я забирала его. Она обижалась. Уходила. Хлопала дверью. Возвращалась через час. Как будто ничего не было.
Дима молчал. Он всегда молчал. Он не хотел выбирать между женой и матерью. Он думал, что если не выбирать — всё само уладится.
Не уладилось.
Он мне такой не нужен
Владику было два года, когда я нашла работу. Не потому что хотела. Потому что надо было. Дима потерял работу. Денег не хватало. Я вышла на полдня. Владика оставляла с Екатериной Андреевной.
Это было ошибкой.
Я возвращалась вечером и видела: Владик сидит в углу, наказанный. За что? «Он не слушается. Он капризный. Он плохой мальчик».
— Он не плохой.
— Плохой. Ты его разбаловала. Он не уважает старших. Он не ест. Он не спит. Он…
Я не слушала. Я брала его на руки. Он прижимался ко мне. Он пах молоком и яблоками. Он был мой.
Через месяц Екатерина Андреевна сказала Диме:
— Или она, или я.
Дима пришёл ко мне вечером. Сел на кровать. Долго молчал. Потом сказал:
— Мама устала. Она не может больше с ним сидеть.
— Хорошо. Я найду садик.
— Она не хочет, чтобы он ходил в садик.
— Почему?
— Она считает, что он там подхватит что-нибудь.
— И что тогда?
— Она говорит… — он замолчал. — Она говорит, что ты плохая мать.
Я встала. Пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Вернулась.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, что мы должны жить отдельно.
Я выдохнула. Впервые за три года.
— Хорошо. Давай.
— Но мама не хочет, чтобы мы уходили.
— То есть?
— Она хочет, чтобы ты ушла. А мы с Владиком остались.
Я не поверила. Я думала, он шутит. Но он не шутил. Он смотрел в пол и говорил:
— Она говорит, что Владик — её внук. Она имеет право. Она говорит, что ты можешь приходить. Но жить ты здесь не будешь.
Я засмеялась. Потом заплакала. Потом засмеялась снова.
— Дима, ты слышишь себя?
— Я слышу. Но я не знаю, что делать.
— Ты должен выбрать.
— Я не могу.
— Тогда выбираю я.
Я встала. Пошла в комнату. Начала собирать вещи. Владик спал. Он не знал, что его жизнь сейчас перевернётся.
Екатерина Андреевна вошла в комнату. Встала в дверях.
— Что ты делаешь?
— Уезжаю.
— С сыном?
— С сыном.
— Ты не имеешь права. Он мой внук.
— Он мой сын.
— Ты его не вырастишь. Ты не умеешь. Ты сломаешь ему жизнь.
— Я его не сломаю. Я его выращу. Без вас.
Екатерина Андреевна побледнела. Потом сказала:
— Тогда забирай свои вещи. И уходи. Чтобы я тебя больше не видела.
Я вынесла вещи на площадку. Спустилась с Владиком на руках. Вызвала такси. Поехала к маме.
Через месяц Дима подал на развод.
Ты должна меня понять
Прошло пять лет. Я вырастила Владика. Сама. Работала на двух работах. Не спала. Болела. Но вырастила. Он пошёл в школу. Он был умный, добрый, светловолосый. Он не помнил бабушку. Я не рассказывала.
Однажды вечером раздался звонок. Я открыла дверь. На пороге стояла Екатерина Андреевна.
Она постарела. Сильно. Спина сгорбилась, лицо осунулось, руки дрожали. Она смотрела на меня и молчала. Я тоже молчала.
— Можно? — спросила она наконец.
— Зачем?
— Поговорить.
Я впустила. Она вошла, села на табуретку в прихожей. Не разделась. Не прошла в комнату. Просто села и сказала:
— Дима умер.
Я замерла.
— Когда?
— Полгода назад. Инфаркт. Он… он не хотел, чтобы ты знала.
— Почему?
— Он боялся. Он думал, что ты обрадуешься.
Я не обрадовалась. Я села на пол и заплакала. Не о нём. О Владике. О том, что он никогда не узнает отца. О том, что я не смогла. О том, что всё было зря.
Екатерина Андреевна смотрела на меня. Потом сказала:
— Я пришла не за этим.
Я вытерла слёзы.
— А за чем?
— Я хочу увидеть внука.
— Ты его не видела пять лет. Ты выгнала нас.
— Я знаю. Я… я была неправа.
— Неправы? Вы выбросили мои вещи. Вы сказали, что он вам не нужен. Вы…
— Я знаю, — перебила она. — Я всё знаю. Я пришла просить прощения.
— У меня?
— Да.
— Зачем?
Она помолчала. Потом сказала:
— Я не могу больше. Я одна. Дима умер. Мужа нет. Я осталась одна. И я поняла… я поняла, что была неправа. Я не хотела тебя отпускать. Я хотела, чтобы ты ушла. Я думала, что без тебя будет лучше. Но стало хуже. Я потеряла и тебя, и сына, и внука. Я потеряла всё.
Я смотрела на неё. На её дрожащие руки. На её потухшие глаза. На её сгорбленную спину. Я не чувствовала ничего. Ни жалости, ни ненависти, ни радости. Только пустоту.
— Владик не знает вас, — сказала я. — Он не помнит.
— Я знаю.
— Он не хочет.
— Я знаю.
— Тогда зачем?
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
— Потому что я хочу умереть с миром. Я хочу, чтобы он знал, что у него есть бабушка. Что она его любит. Что она дура была. Что она всё поняла. Поздно. Но поняла.
Я молчала.
— Я не прошу тебя вернуться, — сказала она. — Я не прошу ничего. Просто… дай мне увидеть его. Один раз. Я больше не приду.
Я встала. Подошла к окну. За окном шёл дождь. Владик сидел в комнате и делал уроки. Он ничего не знал. Он не знал, что за дверью стоит его бабушка. Та, которая когда-то сказала, что он ей не нужен.
— Я не знаю, — сказала я.
— Я подожду. Сколько надо. Я буду ждать.
Она встала. Пошла к двери. Обернулась.
— Ира, — сказала она тихо.
Я посмотрела на неё.
— Прости меня.
Она вышла. Дверь закрылась.
Я стояла и смотрела на дверь. Долго. Потом пошла в комнату к Владику. Он поднял голову.
— Мам, кто приходил?
— Никто, — сказала я. — Ошиблись дверью.
Через неделю я позвонила ей. Не знаю зачем. Просто набрала номер — он остался в старом телефоне. Она ответила после третьего гудка.
— Алло?
— Это Ирина.
Тишина. Потом:
— Я знаю.
— Приходи. В субботу. В три.
— Правда?
— Правда.
— Я приду. Спасибо.
— Не благодари. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для Владика. Он должен знать, что у него была семья. Даже такая.
— Я понимаю.
— Приходи. Но если ты скажешь ему хоть одно плохое слово — я тебя выгоню. Навсегда.
— Я не скажу. Клянусь.
Я положила трубку. Посмотрела на Владика. Он сидел и рисовал. Яблоню. Большую, с красными яблоками.
— Владик, — сказала я. — К тебе в субботу придёт бабушка.
Он поднял голову.
— Какая бабушка?
— Папина мама.
— У меня есть бабушка?
— Есть.
— Почему она не приходила?
— Потому что… — я запнулась. — Потому что мы поссорились. Давно.
— А сейчас?
— А сейчас помирились.
Он подумал. Потом сказал:
— Хорошо. Пусть приходит.
Он вернулся к рисованию. Я вышла на кухню. Села. Заплакала. Тихо, чтобы он не слышал.
Я не знала, правильно ли я делаю. Я не знала, что будет дальше. Я знала одно: я не могу отнять у сына бабушку. Даже если эта бабушка когда-то отняла у меня всё.
В субботу она пришла. В три. Точь-в-точь. С коробкой конфет и большой мягкой игрушкой — медведем. Владик открыл дверь. Посмотрел на неё. Потом сказал:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, — сказала она. — Я твоя бабушка.
— Я знаю. Мама сказала.
Он взял медведя. Пошёл в комнату. Она стояла в дверях. Смотрела. Потом заплакала. Тихо. Я стояла рядом и молчала.
Я не знаю, что будет дальше. Может, они подружатся. Может, нет. Я знаю одно: я больше не буду прятаться. Я не буду бояться. Я не буду молчать.
Я посмотрела на них. Владик показывал ей свои рисунки. Она слушала. Улыбалась. Плакала. Он не замечал.
Я вышла на кухню. Поставила чайник. Достала печенье. Посмотрела в окно.
За окном шёл снег.
