Летняя ночь навалилась на посёлок душным одеялом, пропитанным запахом скошенной травы и разогретой за день пыли. Фонарь у покосившегося забора гудел, собирая вокруг себя облако мошкары. В доме номер четырнадцать по улице Сосновой, в комнате с обоями в мелкий цветочек, горел ночник в форме гриба. На ковре, поджав ноги, сидели трое: Лёшка, его младшая сестра Маринка и их общий друг детства, Тёмка, который всегда появлялся с карманами, полными то жвачки, то странных железяк.
На этот раз Тёмка пришёл с пластиковым контейнером из-под мороженого. Внутри, едва уловимо подрагивая, лежала блестящая масса: полупрозрачная, зеленоватая, с вкраплениями мелких чёрных точек.
— Ух ты, — выдохнула Маринка, забыв про недоеденное яблоко. — Это то, что в телефоне показывали? Лизун?
— Не просто лизун, — ответил Тёмка с гордостью человека, владеющего сокровищем. — Это супер-слайм. Сам варил. По рецепту из интернета. Клей, бура, пена для бритья. И краситель. Пищевой. Почти.
Лёшка, как старший, скептически хмыкнул:
— И что с ним делать? Бросать в стену, чтобы прилипал?
— Нет, ты чего! — Тёмка открыл контейнер. По комнате поплыл сладковатый, химический запах, смешанный с чем-то, отдалённо напоминающим зубную пасту. — Его можно бесконечно мять. Смотри.
Он запустил пальцы в холодную массу. Слайм с тихим, чавкающим звуком обволок его руку. Тёмка сжал кулак, и в тишине комнаты раздался отчётливый, влажный хлопок. Затем ещё один. И ещё.
— Прикольно, — признала Маринка, протягивая ладонь.
Слайм перетёк из руки в руку, как живое существо. Он был пугающе, неестественно пластичным. Маринка слегка сжала его, и между её пальцев проступили пузырьки, которые затем лопались с еле слышным треском. Этот звук, словно микроскопические косточки, гипнотизировал.
— А ещё с ним можно рассказывать страшилки, — неожиданно сказал Тёмка. Его голос стал тише. — Кто держит слайм, тот рассказывает. А если врёшь, слайм это чувствует. Он становится липким и противным.
— Глупость, — фыркнул Лёшка. — Это просто полимер. У него нет нервной системы.
— Нервной нет, — согласился Тёмка. — А вот связь с теми, кто его трогал, остаётся.
За окном, словно по сигналу, хрустнула ветка. Маринка вздрогнула. Ночник мигнул. Лёшка посмотрел на ночник, потом на слайм. Что-то в этой идее было. Что-то, от чего по спине, несмотря на духоту, пробежал холодок.
— Ладно, — сказал он, протягивая руку. — Давайте. Только чур, я первый. И без глупых выдумок.
Тёмка отдал ему слайм. Масса оказалась на удивление тяжёлой для своего размера и приятно холодной. Лёшка размял её, чувствуя, как она подчиняется каждому движению, как заполняет все трещинки на ладони.
— Готовы? — спросил он.
Маринка кивнула, придвинувшись ближе. Тёмка сидел неподвижно, глядя на слайм в руках друга. Зелёные искорки в массе, казалось, стали светиться.
— Эта история, — начал Лёшка, — случилась не с кем-то из нас. И вообще, может, не случилась. Но её рассказал моему отцу один мужик в командировке. Папа тогда работал наладчиком, мотался по разным городам. И вот, в одном маленьком городе, названия не помню, он остановился в старом доме. Дом был не гостиница, а так, коммуналка. Длинный коридор, и комнаты по обе стороны. Папе досталась угловая. Последняя. Дальше — тупик.
Лёшка сделал паузу, перекатывая слайм в ладонях. Масса издала тихий всасывающий звук, словно проголодалась.
— В первую ночь он проснулся от стука. Тук-тук-тук. Методичный. Как капли. Стучали в стену, что была за изголовьем. Папа подумал — соседи. Постучал в ответ. Стук повторился. Тогда он перевернулся и уснул. Утром спросил у хозяйки, кто живёт за стеной. Хозяйка побледнела и сказала: «Никто. Там чулан. А раньше была детская».
Маринка тихо ахнула. Слайм в руках Лёшки стал теплее, словно впитывал страх из воздуха.
— На вторую ночь стук раздался снова. Но теперь он был не из стены. Он был из-под кровати. Папа, мужик не робкий, глянул. Пусто. Пыль, штукатурка, обои. Стук прекратился. А наутро он увидел на полу, у самой кровати, маленький отпечаток ладони. Детской. Будто кто-то пытался вылезти наружу.
— И что дальше? — спросила Маринка, сжимая край ковра.
— Дальше папа решил уезжать. Собрал вещи, вышел в коридор. И увидел, как из-под двери чулана выползает… — Лёшка выдержал драматическую паузу, сжав слайм так, что тот чавкнул, — верёвка. Медленно, извиваясь, как змея. Но это была не верёвка. Это был рукав детской рубашки. Старой, серой, с оборванным манжетом. Рукав полз к его ноге.
— Врёшь! — выдохнула Маринка.
— Проверь слайм, — сказал Лёшка, протягивая ей массу.
Маринка взяла слайм. Она осторожно сжала его, ожидая липкости, но он оставался гладким и прохладным, как дёготь, вынутый из погреба. Значит, история правдива. По крайней мере, по правилам их игры.
— Страшно, — прошептала она. — А что папа?
— Папа — мужик здоровый, — пожал плечами Лёшка, — перешагнул через рукав. Тот зашипел, как масло на сковороде, и втянулся обратно под дверь. С тех пор папа в командировки берёт с собой освещённую иконку и связку чеснока. Говорит, помогает от бессонницы.
Тёмка усмехнулся, но как-то нервно. Маринка толкнула его в бок:
— Теперь ты. Давай.
Тёмка принял слайм. Зелёная масса обволокла его пальцы, и на секунду ему показалось, что внутри шевельнулись чёрные точки. Он моргнул. Не показалось. Точки изменили своё расположение.
— Моя история короче, — сказал он. — И она настоящая. Не про папу друга, а про моего прошлого соседа. Мы раньше жили в старом доме на два хозяина. Вторую половину занимала бабка. Странная. Всегда ходила в чёрном платке и варила из трав отвары, от которых воняло на всю улицу. Я тогда был мелкий, лет семь. И мне запрещали к ней ходить. Но мне было интересно.
Слайм в его руках начал вибрировать, словно мурлыкающий кот. Зелёный цвет стал глубже, как вода в заброшенном пруду.
— Однажды я подкрался к её окну. Ставни были закрыты, но щель была. Я заглянул. И увидел, как бабка сидит за столом, на котором стоит стеклянная банка. В банке что-то серое. Полупрозрачное. Как наш слайм, только мертвее. Она наклонилась к банке и шептала. Слова я не разбирал, но от её голоса стыли зубы. А потом масса в банке, — он сжал слайм, — начала двигаться. Не так, как сейчас. Она стала вытягиваться вверх. Тонкой струйкой, как обратное падение воды. Поднялась к крышке, нашла щель, просочилась наружу. И поползла к горлу бабки.
Маринка закрыла рот рукой. Тёмка продолжал, не отрывая взгляда от слайма:
— Когда струйка коснулась её шеи, бабка открыла рот. И заглотила её целиком. Всю, до последней капли. А потом повернулась к окну. У неё были глаза без белков. Сплошь серые, как та масса. Она смотрела прямо на меня. И улыбалась.
— И что ты? — прошептал Лёшка, забыв о своём скептицизме.
— Я убежал. Через неделю мы переехали. А ещё через месяц я узнал, что бабка умерла. Врачи сказали — от удушья. Будто у неё в лёгких что-то выросло. Скользкое и серое. И когда её вскрывали, это что-то уползло в вентиляцию.
Слайм в его руках снова чавкнул. На этот раз звук был влажным, как рвущаяся плоть. Тёмка вздрогнул и передал его Маринке.
— Правда? — спросила она, заглядывая в глаза.
— Слайм знает, — ответил он уклончиво.
Маринка сжала массу. Та была тёплой, как человеческая кожа. Слишком тёплой. Слишком живой.
— Твоя очередь, — сказал Лёшка, пытаясь говорить бодро. Но голос его подрагивал.
Маринка долго молчала, переминая слайм. Он тянулся в её руках, как будто обнимал пальцы. Наконец она заговорила:
— Это случилось здесь. В этом доме. До нас. Мне рассказала одноклассница, чья тётка здесь раньше жила.
Лёшка поднял брови. Он знал историю их дома: дом старый, довоенный. Но ничего страшного о нём не слышал.
— Тётку звали Вера. Она жила здесь одна, муж умер на фронте. Детей не было. Но у неё была сестра с дочкой. Девочке было шесть. Её звали Лида. Она летом часто приезжала к тёте Вере в гости. И вот однажды, в июле, Лида пропала.
— Как пропала? — спросил Тёмка.
— Тётка вышла в сад повесить бельё. Дверь оставила открытой. Лида играла в доме. Когда Вера вернулась, девочки не было. Ни в комнатах, ни во дворе, ни на чердаке. Искали всем посёлком. Кто-то сказал, что видел Лиду у колодца. Кто-то — у калитки. Но никто не видел, как она уходила.
Маринка перестала мять слайм. Он застыл в её ладонях, как будто внимательно слушавший зверёк.
— Через три дня девочка вернулась. Сама. Она пришла рано утром. Платье было чистое, волосы расчёсаны. Но она молчала. Совсем. Тётка радовалась, плакала, спрашивала, где она была. Лида только смотрела в одну точку. В стену. В ту, что между залом и спальней. Смотрела и улыбалась.
Маринка посмотрела на стену рядом с ночником. Ту самую, где были обои в мелкий цветочек. Слайм в её руках начал остывать.
— А ночами Лида пела. Тихо, тоненько. Песню без слов. Тётка не узнавала мотив. И ещё было слышно, как в стене кто-то ей подпевает. Вернее, не подпевает, а вторит. Голос был низкий, как из бочки. И мокрый, будто говорили сквозь слюну.
— Перестань, — попросил Лёшка.
— Это правда, — сказала Маринка, и в её голосе не было игры. — Тётка вскоре уехала. Дом продали. Перед отъездом она нашла под полом в спальне пустую банку. Стеклянную. С надписью «Термоклей». И внутри — следы. Как будто там что-то жило. Что-то липкое. А Лида, уже в городе, однажды ночью запела ту же песню. И из вентиляции в её комнате… выползла нить. Прозрачная, блестящая. Она опустилась к лицу девочки и скользнула в приоткрытый рот. Утром Лида забыла всё: и тётку, и этот дом. И разучилась бояться.
Тишина повисла в комнате, густая и вязкая, как слайм. Ночник мигнул и стал гореть тусклее. В доме скрипнула половица. Все трое замерли.
— Проверь слайм, — севшим голосом сказал Тёмка.
Маринка поднесла его к свету. Масса в её руке из зелёной стала почти чёрной. Чёрные точки внутри больше не были точками. Они растянулись в нити, переплетались, образовывали узор. Узор, напоминавший крошечную ладошку.
— Он тёплый, — прошептала Маринка. — И скользкий. Но не липкий. Он как будто… доволен.
— Что это значит? — спросил Лёшка, не узнавая собственный голос.
— Это значит, что все наши истории — правда. И слайм это знал. Знал и слушал. Знал и запоминал. Знал и… рос.
Тёмка медленно протянул руку:
— Отдай его мне.
— Зачем?
— Я его уберу. В пакет, в холодильник, не знаю.
Но слайм, будто услышав, начал выскальзывать из рук Маринки. Не растекаться, а целенаправленно переползать, как моллюск, через край её ладони. Маринка взвизгнула и уронила его на ковёр. Слайм не расплющился лепёшкой, как обычный китайский лизун. Он собрался, приподнялся на долю секунды, как купол, а затем пополз в сторону двери. Медленно, оставляя за собой влажный след.
— Он двигается, — прошептал Тёмка. — Он, кажется, двигается сам.
— Такого не бывает, — сказал Лёшка, отползая. — Это из-за вибрации. Может, стиральная машина работает.
— Стиралка на первом этаже, — ответила Маринка дрожащим голосом. — А мы на втором.
Слайм тем временем дополз до плинтуса. Он замер, как будто прислушивался. Или пробовал воздух. Затем, совершенно невероятным образом, начал втягиваться в щель между полом и стеной. Не просачиваться, как жидкость, а именно втягиваться, словно зная, куда нужно.
— Он в вентиляцию не может, — сказал Тёмка, встав на колени, чтобы посмотреть. — Там решётка.
— Это не вентиляция, — тихо ответила Маринка. — Это щель в спальню. В спальню, где под полом нашли банку.
В этот момент погас свет. Не только ночник — свет во всём доме. Видимо, выбило пробки. Комната погрузилась в тёмную, душную мглу. Лишь из-под неплотной шторы сочился тусклый свет уличного фонаря.
И в этой темноте раздался звук.
Тук-тук-тук.
Он шёл из стены. Из той самой, между комнатой и спальней. Методичный, глухой, словно кто-то костяшками пальцев стучал по дереву с той стороны.
— Хватит, — жёстко сказал Лёшка, пытаясь взять себя в руки. — Это не смешно. Тёмка, что за розыгрыш?
— Клянусь, я не знаю, что происходит, — отозвался Тёмка, и в его голосе был настоящий ужас. — Я просто сделал слайм. По рецепту. Просто. По рецепту. Из клея.
Стук раздался снова. Теперь он был не в стене. Он был под полом. Под ними. И с каждым ударом половицы, казалось, немного приподнимались.
— Оно хочет выйти, — прошептала Маринка. — Вера говорила, что у него есть голод. И он просыпается, когда слышит правдивые истории. Правда его кормит. Наш слайм просто… проводник. Приёмник. Он собрал страх и понёс его туда, вниз.
— Чушь! — закричал Лёшка, но тут же осёкся.
Из-под пола, из той самой щели, куда ушёл слайм, начала выползать нить. Тонкая, полупрозрачная, слегка светящаяся в темноте. За ней — вторая. Третья. Они вибрировали, переплетались, образовывали подобие паутины, ползущей к центру комнаты.
— Свет! — крикнул Тёмка. — Нужен свет!
Он судорожно нашарил в кармане телефон. Вспышка озарила комнату. На мгновение всё стало видно: распахнутый контейнер, мокрый след на ковре, побледневшие лица. И ковёр. Ковёр шевелился. Не от сквозняка — от того, что под ним что-то двигалось.
— Бежим! — заорала Маринка.
Они рванулись к двери. Дверь была тяжела, как будто её держали с той стороны. Лёшка навалился плечом. Что-то влажно хлюпнуло, и дверь поддалась. В коридоре было темно. Они побежали, не разбирая дороги, чувствуя, как за спиной нарастает мокрый шелест, словно тысячи маленьких влажных присосок перебирают по обоям.
Лестница. Ступени. Где-то внизу, в прихожей, звякнуло ведро. Выход. Входная дверь. Замок. Лёшка рванул ручку.
Дверь была не заперта.
Они вывалились на крыльцо, во влажную ночную прохладу. Сердце колотилось где-то в горле. Сзади, в доме, послышался последний, протяжный стук. И тишина. Такая глубокая, как будто дом задержал дыхание.
— Он, — сказал Тёмка, привалившись к перилам, — он был не таким, когда я его делал. Честное слово. Он просто щёлкал. Как в тех видео.
— Рецепт, — прохрипел Лёшка. — Откуда он у тебя?
— С сайта. Ссылку дал мой брат. Он сказал, что это особый рецепт. «Прошлогодний». Для тех, кто хочет, чтобы слайм был «по-настоящему».
— Что за рецепт? — спросила Маринка, заворачиваясь в Лёшкину куртку, которую тот успел схватить с вешалки у входа.
— Клей ПВА. Бура. Пена. И одна её фотография.
— Чья фотография?
— Лиды. Девочки, которая здесь жила. Её фото лежало в школьном архиве. Брат сказал: «Для связи с местом». Я думал, это просто фишка. Атмосфера. Я не думал…
Тёмка замолчал. На крыльцо из приоткрытой двери выкатился небольшой предмет. Это был контейнер из-под мороженого. Пустой. Изнутри измазанный чем-то, похожим на слизь, но с зеленоватым оттенком. Крышка валялась рядом, надорванная изнутри.
— Оно ушло, — констатировала Маринка.
— Но куда? — спросил Лёшка.
— Наверное, туда, где ему и положено быть. В банку. Под пол. Спать. Пока кто-нибудь не расскажет ему новую страшную историю.
Они сидели на крыльце до рассвета. Небо постепенно серело, гасли звёзды. В доме было тихо. Не считая мерного, едва слышного звука, похожего на дыхание, доносившегося из вентиляционной решётки под крышей.
Утром, когда взошло солнце, они решились войти. Дом выглядел обычным: обои в цветочек, ночник-гриб, недоеденное яблоко на ковре. Вот только ковёр лежал не на месте, а контейнер из-под мороженого стоял на столе, вымытый до блеска, словно кто-то аккуратно собрал все следы. И в нём лежала маленькая зелёная клякса. Размером с горошину.
Тёмка потянулся к ней.
— Не трогай, — тихо сказал Лёшка.
— Почему?
— Потому что она движется.
Клякса, услышав голос, приподняла края, как цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Из неё, с едва уловимым влажным щелчком, вытянулся тонкий стебелёк.
— Она отвечает, — прошептала Маринка. — Она помнит нас. Помнит наши истории.
— И ждёт новых, — добавил Тёмка, и его передёрнуло.
Они закрыли контейнер и поставили его в банку с плотной крышкой. Лёшка спрятал её в кладовке, за старыми банками с огурцами. На всякий случай — подальше от спальни.
Но по ночам, когда дом погружался в темноту, из кладовки доносился тихий, вязкий звук…
