Рассвет проступает из тумана по кромке луга.
Жаворонок вытягивает из неба тонкую струну.
В щелях валуна прячется прохлада, пахнет ольхой и мятой.
Нитки паучьего станка блестят, как растекшаяся ртуть.
Иду босиком, чтобы не спугнуть шепот травы.
И на ходу складываю в памяти Стихи про природу.
Тропа уводит в сосняк, где смола греется на ветру.
Муравьи тащат иголки, как будто строят мост через запах хвои.
Сойка ругается из тени, синей искрой перескакивает с ветки на ветку.
На коре вырезаны даты, ножом и нетерпением школьников.
Мох обнимает корни, ухитряется быть мягче воды.
Там, где огниво дятла звонит, отзывается полый ствол.
У реки камни выбелены временем и коленями рыболовов.
Водомерки шьют поверхность короткими стежками.
В иле дремлет щука, как заноза в ладони течения.
Верба опускает серьги в блестящий говор русла.
Солнце катится по воде, распадается на чешую.
Щебень шуршит, когда плывут мальки, и тень от облака холодит.
Полдень кладет на плечи тепло, как полотенце с печки.
Даль кипит, набухает грозовая башня.
Стрекозы, бирюзовые кнопки, застегивают воздух.
В горячем воздухе слышно сухое серебро полыни.
Колосья шепчут о ноже косы, но кругом лишь пчелиный труд.
Скворечня поскрипывает, словно качели детства.
Когда ударяет первый гром, стены дома втягивают плечи.
Дождевая дробь отбивает на подоконнике марш июня.
Струи гнут крапиву, смывают пыльные дорожные буквы.
Смола на елях вздыхает, становится янтарем прямо на глазах.
Я слушаю тихие стихи про природу в шорохе ливня.
Небо темнеет так быстро, будто кто-то закрывает ставни.
Вечером огни деревни хлопочут у колодцев.
Дым лениво ползет над крышами, пахнет хлебом и картошкой.
Ласточки режут сумерки, оставляя почти неслышные зигзаги.
Кузнечики играют на своих скрипках без смычков.
На крыльце скрипит доска, запоминает каждый шаг.
И месяц гасит лампу, чтобы лучше видно было реку.
Осень приносит густую тишину, тяжелую, как ведро.
Рябина сыплет горькие огни на мокрый мох.
В поле пахнет полынью и ржавчиной дождя.
Гуси тянут вдоль облаков белую вязь перелета.
Лист березы липнет к сапогу и учит отпускать.
Небо становится выше, так заведено перед холодами.
Зима хрустит, будто свежий хлеб, только без крошек и тепла.
Сугробы отливают синевой, как посуда из эмали.
На окнах тонкие карты, коридоры рек, которых нет.
Луна скрипит в снегу, когда деревья тянут к ней сучья.
Сани оставляют на льду карандашные строки пути.
Воздух звенит при вдохе, и это тоже музыка.
Весна пахнет землей и железом воды из ведра.
Лопаются почки, сладко и липко, как варенье из света.
В канаве квакает тонкий мотор, запускающий вечер.
Первой цветет мать-и-мачеха, желтый гвоздик дороги.
Я перечитываю пару потертых страниц старых стихов про природу.
И понимаю, как много забыл, пока снег молчал.
Если когда-нибудь забуду имена трав, ветер подскажет.
Он прячет записку в карман, пахнет дождем и таволгой.
Я положу между страниц перо цапли и семечко клена.
Пусть слово растет, как дерево, не торопясь и к свету.
Мысль будет чистой, как колодец, вырытый в глине ладонями.
И снова родятся строки, не ради рифмы, ради слуха земли.
