Дворовое лето
Двор дышит известкой стен, гудят железные качели,
бельем хлопочут веревки, в щели лестниц втекает жар.
На капоте сонного авто растянулся полосатый гений,
мурлычет сквозь полуденный свист кузнечиков и пар.
Ведро воды, и радуга на плитке, босая спешка,
окликнут кто-то из окон, и тень мигнет по траве.
Малина на ладонях, язык подкрашен, смешно и нежно,
и мир величиной с подъезд кажется верным вдвойне.
Сторож кивает, читает газету, прищурившись к солнцу,
ключи, как связка звонких рыб, качаются у него.
Пальто забытым словом висит, хоть август давно начался,
но детство не спит, оно стучит мячом об окно.
Вечер сгибается к лавке, разговорами густ и липок,
кружится кленовый пух, как тихий летний снег.
И если спросит ночь, во что верится без ошибки,
я скажу: эти стихи про лето держат ладонью свет.
Река
Вода на камнях холодна, и пятки учатся смелости,
судачат тинистые омуты, расправив круги-письма.
Плюет пескарь серебром, зрачок струится в бересте,
и ветер шуршит по ивам, на ощупь гладя листва.
В смятой кружке компот темнеет, как янтарь со льдом,
тень от мостка ползет, как черный кот по доскам.
Отец завязывает узел, чтоб крючок держал обед,
крошит над гладью хлеб и ладонью уговаривает броско.
В полдень облака полнятся парусами из ваты,
зреет в кармане карманный нож, нарезать яблоко пополам.
В уши присела тишина, как стрекоза на ладонь когда-то,
уходит час, как лодка, не брызгая, через туман.
И где-то выше по течению, за поворотом, где осока,
смеется мальчик, выдыхая радость прямо в плеск.
Пусть будет так всегда: река несет на языке облепиху,
а строка остывает на губах, как камень, вынутый из вод.
Июль в городе
Асфальт дышит, как зверь, и трамваи лениво звенят,
на остановке продавец поливает арбузы из лейки.
Пекарня дремлет, вентилятор рубит воздух в такт,
корочки хлеба звучат громче музыки в витрине узкой и теплой.
Кондиционеры капают, отмеряя часы фасадам,
голуби ищут тень автомобильных зеркал.
В сумке черешня прячется под газетой с афишей сада,
на перекрестке пахнет смолой и липой через квартал.
С крыши сползает вечер, плитки дворов аллеют,
сосед бережно строит аккорд, подпевает девятый этаж.
Луна садится в карман фонарю, и легче становится лею,
пока мы сносим стулья на крышу, делить этот неуклюжий стаж.
Смешно, как ветер листает черновики стихов про лето,
выдувая морскую соль из тех, кто летом в море не попал.
В бутылке квас остыл, и липкая ночь не спешит с советом,
зато в проулке шуршит лисица из чьего-то сна и трав.
Поле
Шипит под колесом тропа, и пыль к ладоням липнет,
кузнечик, как будильник, не унимается в овсе.
Снопы, как запятые, расставлены в строчке нивы,
и облако над ними правит к широкой косе.
Гудит невидимый жаворонок на высоте, где слепит,
зрачок щурится до иголки, и все равно не разглядеть.
Ручья жестяной ковшик пахнет железом и липой,
вода отдает ключом, что хорошо уметь.
Руки полны колючих звезд, мы называем их репей,
смеемся, отдирая их с рубашек, как письма детворы.
За лесополосой рокочет комбайн, и август ядреней,
чем в городе, где окна думают, что им не до игры.
Сюда приходят вести, не написанные словами,
их приносит ветер, и мы читаем, стоя спиной к ветру.
Тепло улавливает кожу, как шорох соли над ранами,
и сердце верит в простое, как в хлеб, как в воду, как в свет.
Август
Ночи становятся глубже, фонари гудят шелестом,
груши глухо стукаются в траву, и коты настороже.
В кухне кипят банки, варенье густеет с перцем,
тетрадки пахнут графитом, и буквы ждут на вожже.
На дачу вытаскивают чемодан, как лодку с чердака,
на речке смех укорачивается, но вода еще тепла.
Паук натягивает мост между яблоней и песком слегка,
туман ложится в лощины, как забытая простыня.
Мята на подоконнике пьет луну, остывая,
костер шуршит так тихо, что слышно, как трескается мед.
За городом поезд кроит ночь, огнями вышивая,
и нам достается строчка, где все еще слышен полдень и мед.
Я верю своим стихам про лето, как первому ясному утру,
они остудят ладони, когда зима сложит снег на крыльцо.
Пускай в кармане звенит сухой семечкой августовская труха,
пока мы несем домой из темноты светящееся лицо.
