Стальная бабочка: песок и сталь Военная драма про женщину-танкиста на войне судного дня. Русский автофикшн о выборе между страхом и долгом
«Танк не чувствует, кто сидит внутри — мужчина или женщина. Танк чувствует только руки. А руки не имеют пола. Руки имеют сталь.»
— Из интервью Мириам Штейн, 1985 год, архив музея бронетанковых войск, Латрун
Глава первая. Железо и песок
Синайская пустыня в октябре не похожа на ад. Она похожа на чистилище — ни холодно, ни жарко, ни жизни, ни смерти. Просто песок, камни и ветер, который дует с востока и приносит запах нефти из Суэцкого залива. Где-то там, за дюнами, стояли египтяне. Они копали окопы, устанавливали ракетные установки и готовили штурм. Израильтяне знали это. Все знали. Но никто не верил, что война начнётся сегодня.
Мириам Штейн сидела на броне своего «Центуриона» и чистила ногти от песка. Бесполезное занятие — песок был везде. В волосах, в ушах, под кожей. Он набивался в сапоги, в карманы, в замки орудийных башен. Пустыня не терпела чистоты. Пустыня требовала, чтобы ты стал таким же, как она — грубым, равнодушным, злым.
— Мириам! — голос капитана Амида донёсся из люка командира. — Слазь. Через час построение.
— Слушаюсь, — ответила она и спрыгнула с брони.
«Центурион» был старым — британским, ещё пятидесятых годов. Но он был её танком. Она знала каждый болт, каждую трещину в сварных швах, каждый скрип подвески. Три года в учебке, два года в бригаде — и вот результат. Механик-водитель. Женщина. Единственная в бронетанковых войсках Израиля.
— Штейн! — Амид стоял у танка, заложив руки за спину. Ему было тридцать пять — возраст почтенный для лейтенанта, но он воевал в Шестидневную, был ранен, имел награды и не рвался на повышение. — Ты смотрела масло в левом борту?
— Смотрела. Уровень в норме. Давление — зелёное.
— А правый?
— Правый — тоже.
— Хорошо. — Амид посмотрел на горизонт. Там, на западе, небо было чистым. Слишком чистым. Ни облака. Ни птицы. Только солнце, которое висело как раскалённый диск. — Сегодня что-то будет.
— Откуда вы знаете? — спросила Мириам.
— Чувствую. — Он постучал себя по виску. — Война пахнет. Не так, как мир.
В блиндаже, где собрался экипаж, было тесно. Наводчик Итай — высокий, худой, с длинными пальцами пианиста — разрисовывал блокнот углём. Рисовал пустыню, танки, пальмы. Он мечтал стать художником после армии. Заряжающий Шауль — низкорослый, кряжистый, с широким лицом — чистил автомат «Узи». Ему было девятнадцать, он никогда не видел боя и панически боялся крови. Радист Цви — самый старший, двадцать шесть лет — сидел с фотографией жены и двух дочерей. Он показывал её всем, кто готов был смотреть.
— Красивые, — сказал Шауль, заглядывая через плечо. — Как зовут?
— Старшую — Нурит, младшую — Ривка. — Цви спрятал фотографию в нагрудный карман. — Я обещал им вернуться к Хануке.
— Вернёшься, — сказала Мириам. — Все вернёмся.
Итай поднял голову от блокнота.
— Ты не можешь знать, Мириам. Ты не видела войны.
— А ты видел?
— Нет. Но я боюсь.
— Бояться — нормально. — Она села рядом с ним на ящик из-под снарядов. — Дед рассказывал: «Если ты не боишься, значит, ты не понимаешь, что делаешь». Он воевал с немцами. В русской армии.
— Твой дед был русским? — удивился Шауль.
— Он был евреем из Одессы. Воевал в Красной армии, потом приехал в Палестину, воевал в сорок восьмом. Говорил, что страх — это топливо. Страх заставляет тебя двигаться быстрее.
— Твой дед, наверное, был сумасшедшим, — сказал Итай.
— Возможно. — Мириам улыбнулась. — Но он дожил до восьмидесяти.
В 14:00 завыли сирены.
Мириам не помнила, как добежала до танка. Ноги несли сами. Она заскочила в люк механика-водителя, захлопнула крышку. Внутри было темно, тесно и пахло соляркой. Она включила двигатель. «Центурион» зарычал, вздрогнул, выпустил клуб чёрного дыма.
— Экипаж! — крикнул Амид в переговорное устройство. — Есть экипаж?
— Я здесь, — ответил Итай.
— Шауль на месте.
— Цви здесь.
— Мириам?
— Двигатель запущен, командир.
— Всем слушать! — голос Амида был жёстким, как сталь. — Артиллерийский обстрел. Авиация бомбит тылы. Это не учения. Это война.
— Понял, — сказал Итай.
— Египтяне перешли Суэцкий канал. Их танки — на нашем берегу. Мы получили приказ выдвигаться к перевалу «Митла». Держать до последнего.
— А резервы? — спросил Цви.
— Резервы через двое суток. Будем держаться сами.
Мириам сжала рычаги управления. Ладони взмокли. Она слышала своё сердце — глухие удары, которые отдавались в висках.
— Поехали, — сказала она.
— Поехали, — подтвердил Амид.
Танк рванул с места.
Глава вторая. Первая кровь
Колонна «Центурионов» шла по пустыне. Восемь машин — всё, что осталось от 14-й бригады. Остальные были уничтожены на стоянках в первые часы войны. Египетская авиация работала чисто — вертолёты Ми-8 с противотанковыми ракетами «Малютка» выкашивали технику как на полигоне.
— Контакт слева! — закричал Цви. — Четыре вертолёта. Идут на нас!
— Мириам — вираж! — скомандовал Амид. — Итай — работай по ним!
Танк накренился. Мириам выжала рычаг до упора, разворачивая машину кормой к вертолётам. Итай поймал цель в прицел. Выстрел — ракета ушла в небо, взорвалась рядом с вертолётом, но не попала. Второй выстрел — мимо. Третий — прямое попадание.
— Есть! — заорал Шауль.
Вертолёт загорелся, закрутился, упал в песок, взорвавшись огненным шаром. Но остальные три продолжали атаку. Одна ракета угодила в танк впереди — машина взорвалась, башня отлетела на двадцать метров.
— Это был Амид? — спросил Цви дрогнувшим голосом.
— Нет, — ответил Амид. — Это был лейтенант Гиль. Амид — это я. И я пока жив.
Следующая ракета попала в гусеницу. «Центурион» дёрнулся, замер, накренился на правый борт. Мириам ударилась головой о приборную панель, перед глазами поплыли красные круги.
— Мириам! — крикнул Амид. — Ты жива?
— Жива. Гусеница сбита. Мы не двигаемся.
— Приказываю покинуть машину!
— А вы?
— Я прикрою. Итай, Шауль, Цви — на выход!
— Нет! — Итай закричал в переговорник. — Мы не оставим командира!
— Это приказ!
Мириам открыла люк, вылезла наружу. Песок и дым. Где-то справа горели два наших танка, слева — подбитый египетский «Т-55». Она обернулась. Амид высунулся из командирского люка, крутил башней, пытаясь навести пушку на вертолёты.
— Амид, вылезай! — закричала она.
— Не могу! — Он прицелился. — Уходи!
Ракета попала в башню. Танк взорвался изнутри. Мириам отбросило взрывной волной, она упала на песок, потеряла сознание на несколько секунд. Когда открыла глаза, «Центурион» горел. Амида не было — только чёрное пятно на броне и дымящаяся башня.
— Мириам! — Цви подбежал к ней, схватил за плечо. — Ты цела?
— Цела. — Она встала, пошатываясь. — Где остальные?
— Итай и Шауль — у того танка. — Он показал на подбитый «Центурион» справа. — Оба живы.
— А Амид?
Цви опустил глаза.
— Амид погиб.
Мириам подошла к горящей машине. Пламя лизало броню, резина колёс горела чёрным дымом. Она смотрела на люк, из которого полминуты назад выглядывал Амид. И ничего не чувствовала. Ни страха. Ни боли. Ни злости. Только пустоту.
— Что будем делать? — спросил Итай, подходя сзади. Лицо его было белым, как песок.
— Будем воевать, — ответила Мириам. — Садись в тот танк. — Она показала на подбитый «Центурион», который стоял в ста метрах. — Он цел?
— Гусеница сбита. Орудие работает. Боезапас — полный.
— Заводи двигатель.
— Я не умею, — сказал Итай. — Я наводчик. Я не механик.
— А я умею. — Мириам пошла к танку. — И я буду командиром.
— Ты? — Шауль не скрывал удивления. — Женщина?
— Я, Шауль. Женщина, которая водит танк с восемнадцати лет. У тебя есть возражения?
Шауль хотел что-то сказать, но промолчал. В его глазах смешались страх, недоверие и что-то похожее на уважение.
Они забрались в танк. Мириам села в кресло механика-водителя, запустила двигатель. Дрожь прошла по корпусу — машина ожила. Она переключилась на командирскую рацию.
— Итай — к орудию. Шауль — заряжающий. Цви — радист. Я — командир. Есть вопросы?
— Есть, — сказал Итай. — Ты понимаешь, что мы остались одни? Рота уничтожена. Бригады нет. Мы против восьмидесяти египетских танков.
— Понимаю, — ответила Мириам. — Поэтому не будем ждать, пока они придут к нам. Пойдём к ним.
— Ты с ума сошла, — прошептал Шауль.
— Возможно. — Мириам включила передачу. — Но это наш шанс.
Глава третья. Огонь на себя
Перевал Митла был узким местом. Горы с двух сторон, песок внизу, дорога — одна полоса асфальта, проложенная ещё англичанами. Если египтяне прорвутся через перевал, путь на Тель-Авив будет открыт. Танкам — два часа. Пехоте — сутки. Ракетам — десять минут.
Мириам поставила свой «Центурион» в расщелину между скалами. Отсюда был виден весь перевал — и египетская колонна, которая медленно выползала из-за барханов.
— Сколько их? — спросил Цви.
— Много, — ответила Мириам, глядя в перископ. — Т-55. Т-62. БТРы. Пехота на броне.
— Мы не можем их остановить.
— Можем. Если будем стрелять быстро и метко. Итай — ты готов?
Итай молчал. Его пальцы лежали на рукоятках наведения.
— Итай? — повторила Мириам.
— Готов, — сказал он. — Только… я не уверен в себе.
— Не надо быть уверенным. Надо стрелять. Шауль — бронебойный!
Шауль забил снаряд в казённик. Лязг металла. Звук, который Мириам любила больше всего на свете.
— Огонь, — скомандовала она.
Первый снаряд угодил в головной танк. «Т-55» остановился, задымил, из люков повалили люди. Второй снаряд — в следующий. Третий — в командирский БТР.
Колонна замерла. Египтяне не понимали, откуда стреляют. Пустыня прятала танк — выхлоп смешивался с песком, орудие было спрятано между скалами.
— Попали! — заорал Шауль. — Есть!
— Не кричи, — сказала Мириам. — Кричат только мёртвые. Лучше заряжай следующий.
Четыре часа боя. Двадцать три уничтоженных танка. Тридцать бронетранспортёров. Сотни убитых. У Мириам кончился счёт — она просто командовала: «Цель — левее. Цель — правее. Огонь. Огонь. Огонь».
Итай работал как автомат. Его пальцы, недавно рисовавшие пустыню углём, теперь наводили орудие на чужие машины. Шауль, который боялся крови, забивал снаряды с такой силой, что ломал ногти. Цви передавал координаты, шифровал донесения, молился — про себя, чтобы никто не слышал.
— Кончились снаряды, — сказал Шауль в какой-то момент.
— Как кончились? — Мириам не поверила.
— Двадцать три выстрела. Больше нет.
— Бронебойные?
— Тоже нет. Остались три фугасных.
— Фугасные не пробьют броню, — сказал Итай. — Бесполезно.
Мириам замолчала. Она смотрела в перископ. Колонна стояла — египтяне залегли, боялись двигаться. Но они не отступали. Они ждали. А ждать они умели.
— Есть идея, — сказала она. — Фугасный по пехоте.
— Зачем?
— Затем, что пехота боится. Если мы ударим по ней — они отойдут. А за ними уйдут и танки.
— Не факт, — возразил Цви.
— Факт или не факт — проверим. Шауль — заряжай.
Снаряд ударил по цепи пехоты, которая залегла в двухстах метрах. Взрыв — песок, кровь, крики. Пехота побежала. За ней — БТРы. За БТРами — танки.
— Получилось, — прошептал Итай. — Они отступают.
— Не отступают, — поправила Мириам. — Перегруппировываются. У них есть ещё силы. И мы знаем это.
Глава четвёртая. Ночь в пустыне
Стемнело. Пустыня остыла за час — от тридцати пяти градусов до пятнадцати. Ветер стал холодным, колючим. Мириам приказала экипажу отдыхать, а сама вылезла на броню. Села на башню, сняла шлем, провела рукой по лицу. Грязь, пот, песок. И кровь — не своя, чужая.
— Не спится? — Цви поднялся к ней, держа в руках две банки тушёнки.
— Не спится, — ответила она.
— Возьми. — Он протянул одну. — Ты не ела с утра.
— Спасибо.
Она открыла банку, съела кусок холодного мяса. Оно было безвкусным — или ей казалось. Война отнимает вкус. И цвет. И запахи. Остаётся только серый, холодный, настоящий.
— Твой дед, — сказал Цви, садясь рядом. — Он тоже так воевал?
— Он был пехотинцем. В Сталинграде. Говорил, что холод страшнее пуль.
— Здесь не холодно.
— Здесь жарко. — Мириам посмотрела на звёзды. Они висели низко, как будто их кто-то повесил на нитках. — Но это не меняет сути. Война везде одинаковая. Просто декорации разные.
— Ты философ.
— Я механик-водитель. Философия — для тех, кто не видел, как горит человек.
Цви замолчал. Долго смотрел на восток, туда, где за барханами стояли египтяне.
— Ты думаешь, мы выживем? — спросил он.
— Я вожу танк, Цви. Не гадаю на кофейной гуще.
— Но что ты чувствуешь?
— Ничего. И это самое страшное. — Она отложила пустую банку. — Помню, когда я убила в первый раз — в учебке, на стрельбах — у меня тряслись руки. Я не могла спать три дня. А сейчас… сейчас я даже не смотрю, куда попадают снаряды. Просто командую. И это нормально.
— Нормально? — переспросил Цви.
— Нормально для войны. Потому что если ты начнёшь чувствовать — ты сойдёшь с ума или умрёшь. А мёртвым не нужна победа.
Из люка высунулся Итай.
— Мириам, связь со штабом. Командир бригады на проводе.
Она спустилась в танк, взяла микрофон.
— Слушаю.
— Штейн? — голос был сухой, прокуренный. — Вы ещё живы?
— Жива, командир. Экипаж тоже.
— Хорошо. Докладывайте.
— Перевал «Митла» удерживаем. Египтяне отступили, но не ушли. У нас кончились снаряды — три фугасных осталось. Гусеница сбита. Двигатель дымит. Нужна помощь.
— Помощь будет через шесть часов. Бригада «Шот» идёт к вам. Держитесь.
— Поняла. Держусь.
Она положила микрофон. Посмотрела на экипаж. Итай — бледный, с трясущимися руками. Шауль — злой, с красными глазами. Цви — усталый, но спокойный. Четверо против всей египетской армии.
— Ребята, — сказала Мириам. — Я должна вам кое-что сказать.
— Что? — спросил Шауль.
— Я не знаю, выживем ли мы. Но я знаю одно. Вы — лучший экипаж, который у меня был. — Она усмехнулась. — И единственный. Но это неважно.
— Ты плачешь? — спросил Итай.
— Нет. У меня песок в глазах.
Она отвернулась, чтобы никто не видел её лица.
Глава пятая. Стальная бабочка
На рассвете египтяне пошли в последнюю атаку. Сорок танков — волна за волной — катились через перевал. Они знали, что у израильтян кончились снаряды. Они знали, что резервы ещё не подошли. Они знали, что победа будет за ними.
— Итай, — сказала Мириам. — Последние три снаряда. Фугасные. Будем бить по командирским машинам.
— Они не пробьют броню, — повторил Итай.
— Я знаю. Но если мы попадём в смотровые приборы или в башню — танк ослепнет. Ослепший танк — это мишень.
— Ты гений, — сказал Цви.
— Нет, — ответила Мириам. — Я просто отчаянная.
Первый снаряд — командирский Т-55. Попадание в башню. Взрыв — и танк замер, окутанный дымом. Второй — следующий. Третий — тот, что шёл в центре колонны.
— Всё, — сказал Шауль. — Пусто.
— Теперь — пулемёты, — скомандовала Мириам. — Цви — веди огонь по пехоте. Итай — помогай. Шауль — гранаты.
— Гранат нет.
— Тогда — жди.
В этот момент в танк попала противотанковая ракета. «Центурион» подбросило, Мириам ударилась о приборную панель, потеряла сознание на несколько секунд. Когда открыла глаза, вокруг был дым. Двигатель завывал — повреждён, но работает. Коробка передач заклинила.
— Итай! Шауль! Цви! — крикнула она.
— Я здесь, — отозвался Итай. — Живой.
— Шауль ранен! — крикнул Цви. — Пуля в плечо!
— Шауль, ты можешь стрелять?
— Могу, — простонал Шауль. — Рука не оторвана.
— Держитесь. — Мириам переключила рацию на внешнюю частоту. — Штаб, это «Центурион-4». Нас подбили. Египтяне в перевале. Где резервы?
— «Центурион-4», резервы через двадцать минут. Держитесь.
— У нас нет двадцати минут!
— Есть приказ, лейтенант. Держаться.
Мириам выключила рацию. Посмотрела в перископ. Египетские танки приближались — до них оставалось метров пятьсот. Она сжала рычаги управления. Танк не двигался — гусеница была разорвана. Но башня вращалась. Пушка смотрела на врага.
— Итай, — сказала она. — У нас нет снарядов. Но есть орудие. Пустое орудие. Если они увидят, что мы целились, они могут остановиться.
— Ты хочешь их напугать?
— Да.
Итай навёл пушку на головной танк. Египтяне заметили это. Колонна замедлилась. Командирский Т-55 остановился в двухстах метрах, развернул башню, готовясь к выстрелу.
— Сейчас умрём, — сказал Шауль.
— Не сейчас, — ответила Мириам.
В этот момент с востока раздался гул. Моторов. Много моторов. Танки «Шот» — резервная бригада — вылетели из-за барханов, стреляя на ходу. Первый залп накрыл египетскую колонну. Второй — уничтожил три машины. Третий — обратил в бегство пехоту.
— Наши, — прошептал Цви. — Наши пришли.
Египтяне отступали. Не перегруппировывались — отступали. Бросали танки, БТРы, оружие. Война на этом направлении была кончена.
Мириам открыла люк, вылезла наружу. Солнце вставало над пустыней — красное, тяжёлое, как налившееся кровью. Она смотрела на горящие машины, на дым, на песок, перемешанный с железом. И плакала. Наконец-то. Наконец-то чувствовала.
— Мириам! — Итай вылез следом. — Ты чего?
— Ничего. — Она вытерла лицо рукавом. — Песок. Всё ещё песок.
Глава шестая. Награда и забвение
Их «Центурион» отбуксировали в тыл через три часа. Шауля отправили в госпиталь — рана оказалась серьёзнее, чем он думал. Итая и Цви забрали на допрос — стандартная процедура. Мириам оставили одну. Она сидела на ящике из-под снарядов, пила кофе из алюминиевой кружки и смотрела, как санитары увозят тела.
— Лейтенант Штейн? — к ней подошёл полковник — высокий, седой, с нашивками бронетанковых войск. — Полковник Авив. Командующий бригадой.
— Слушаю, — сказала Мириам, пытаясь встать.
— Сидите. — Он сел рядом. — Мне доложили о ваших действиях. Двадцать три уничтоженных танка. Сорок бронетранспортёров. Перевал удержан. Вы — герой, лейтенант.
— Я просто делала свою работу.
— Делала работу? — Полковник усмехнулся. — Вы потеряли командира. Ваш танк был подбит. У вас кончились снаряды. И вы всё равно стреляли. Это не работа. Это подвиг.
Мириам молчала.
— Я представляю вас к «Медали за отвагу», — продолжил полковник. — Это вторая по значимости награда в Израиле. Ваше имя войдёт в историю.
— Не надо, — сказала Мириам.
— Что?
— Не надо представлять. Я не одна. Со мной были Итай, Шауль и Цви. Наградите экипаж.
— Экипаж получит «Знаки отличия». Но главная награда — ваша.
— Тогда я отказываюсь.
Полковник удивлённо поднял бровь.
— Вы понимаете, что это значит?
— Понимаю. — Мириам допила кофе. — Я не хочу быть героиней. Я хочу быть просто женщиной, которая выжила.
Она встала, отдала честь и пошла в сторону медпункта. Полковник остался сидеть на ящике, глядя ей вслед.
Глава седьмая. Дом
Война кончилась через восемнадцать дней. Израиль победил — но победа горькой. Две тысячи семьсот убитых. Семь тысяч раненых. Танки лежали в пустыне как стальные кладбища.
Мириам вернулась в Тель-Авив. Мать ждала её на вокзале — маленькая, седая, с заплаканными глазами.
— Мириам, — она обняла дочь, — ты жива.
— Жива, мама. — Мириам уткнулась лицом в её плечо. — Я жива.
Дома пахло куриным супом и чистыми простынями. Мать накрыла стол, позвала соседей, хотела устроить праздник. Мириам попросила тишины. Она заперлась в своей комнате, легла на кровать и смотрела в потолок.
В дверь постучали через час.
— Мириам, — голос матери, — к тебе пришли.
— Кто?
— Твои… товарищи.
Она открыла дверь. В коридоре стояли Итай, Цви и Шауль — с гипсом на руке, но живой.
— Мы принесли тебе вот это, — сказал Итай и протянул свёрток.
Мириам развернула. Это был рисунок — пустыня, закат, и танк «Центурион» на фоне огня. Внизу подпись: «Стальная бабочка».
— Почему «бабочка»? — спросила она.
— Потому что бабочка — это когда красота прорывается через кокон, — сказал Итай, повторяя её же слова. — Твой дед был прав.
Она повесила рисунок на стену. И заплакала. В этот раз — от радости. В первый раз за всю войну.
Глава восьмая. Эпилог. Латрун, 2005 год
Мириам Штейн — теперь уже майор запаса — стояла перед отреставрированным «Центурионом» и снимала перчатки. Ей было пятьдесят шесть. Волосы поседели, лицо покрылось морщинами, но глаза остались теми же — серыми, пронзительными, как сталь.
— Госпожа Штейн, — молодая девушка-экскурсовод подошла к ней. — Вы готовы?
— Готова, — ответила Мириам.
Это был день открытия музея бронетанковых войск в Латруне. Её пригласили как почётного гостя — одну из немногих выживших ветеранов битвы за перевал Митла. Она должна была разрезать ленту.
— Расскажите, — попросила девушка, — что вы чувствуете?
Мириам посмотрела на танк. Он блестел новой краской, сверкал хромом, пах лаком, а не соляркой. Но она узнала его. По царапине на башне — той самой, от египетской ракеты. По приварному кольцу для буксировки — она сама его варила в полевых условиях.
— Чувствую, — сказала Мириам, — что я старая.
— И всё?
— И всё.
Она подошла к танку, положила руку на броню. Металл был холодным — октябрьским, синайским. Или ей казалось.
— Танк не чувствует, кто внутри, — сказала она тихо. — Но я чувствую. Я всё помню.
Из-за угла вышли трое стариков. Итай — с бородой, в берете художника. Шауль — полноватый, лысый, с внуком на плечах. Цви — худой, седой, опирающийся на трость. Они подошли к Мириам, обняли её. Все четверо — те, кто выжил.
— Мы пришли, — сказал Итай. — Не могли пропустить.
— Ты всё ещё рисуешь? — спросила Мириам.
— Всё ещё.
— Нарисуй меня. Старую.
— Ты не старая, — сказал Шауль. — Ты — стальная бабочка. А бабочки не стареют.
Мириам засмеялась. Впервые за много лет — по-настоящему. И разрезала ленту.
Толпа зааплодировала. Ветер с пустыни принёс запах песка и свободы. А где-то вдалеке, за холмами Латруна, стоял её «Центурион» — отреставрированный, чистый, как в день, когда она впервые села за рычаги. Он ждал её. Он всегда ждал.
Конец.
Послесловие
Война Судного дня (6-24 октября 1973 года) стала одним из самых кровопролитных конфликтов на Ближнем Востоке. Израиль потерял более 800 танков. Египет и Сирия — более 2000. Женщины в бронетанковых войсках Израиля появились только в конце 1990-х годов. Но во время войны 1973 года были отдельные случаи, когда женщины-механики и водители принимали участие в боях. Их имена не попали в официальные хроники. Их подвиги не были отмечены наградами.
Эта книга — история одной из них. Имя изменено. Танк подлинный. Музей в Латруне существует до сих пор. И «Центурион» с отметиной на башне — тоже.
Приходите. Посмотрите. Потрогайте броню. Она помнит.
