Введение
Февраль 1995-го. Грозный ещё дымился, но война уже ушла в горы. В армейской колонне, застрявшей на разбитой дороге между Шали и Ведено, никто не думал о том, что через неделю их «урал» будет гореть в теснине, а командир — лежать с перерезанным горлом. В том отряде был один человек, которого ненавидели больше, чем чеченцев за хребтом. Его звали Дауд. Он был дагестанцем. Свои же прозвали его «языком» — для переводов, когда те не требовались, и «чуркой» — когда требовался кто-то виноватый. Эта история не о войне. Она о том, как двадцатилетние мальчишки учились убивать в себе человека, прежде чем научиться убивать врага. И о том, как однажды ночью в заснеженном ущелье правда оказалась страшнее пули — потому что пуля убивает тело, а правда убивает всё, во что ты верил до неё.
Глава первая: те, кто не помнит маму
Поезд шёл из Моздока на юг трое суток. Вагоны-теплушки с намертво закрученными дверьми пахли махоркой, прелым бушлатом и тем особым запахом человеческого тела, которое уже смирилось с тем, что мыться не придётся долго. Может, неделю. Может, месяц. А может — никогда.
Лейтенант Кравцов, командир разведвзвода 503-го мотострелкового полка, сидел на корточках у печки-буржуйки, сжимая в пальцах командирскую планшетку. На коленях у него лежал листок с фамилиями. Двадцать три человека. Двадцать два славянских и одна запись, обведённая красным карандашом, словно он отмечал бракованную деталь: Алиев Дауд Магомедович, 1975 г.р., с. Кумух, Дагестанская АССР.
— С кем ты там нас сосватал, комбат? — спросил он у планшета, хотя комбат остался в Моздоке, пить спирт и строчить рапорты. — Язык нам нужен был, мать его… или группа поддержки террористов?
Он уже видел такие «языки» раньше. В учебке их взвод гонял по полосе препятствий вместе с двумя парнями из Нальчика — те до сих пор облизывались на армейскую тушёнку, словно волки на раненого оленя. Ничего. Втянулись. Правда, одного потом разжаловали за драку со старшиной: тот назвал его «черножопым». Драку выиграл срочник. Старшина до сих пор ходит с нашивкой на брови, наложенной хирургическим пластырем.
Кравцов сплюнул на грязный пол. — Ладно. Разберёмся.
В углу вагона, прижавшись спиной к холодной ребристой стенке, сидел Дауд. Он не спал уже вторые сутки. Поезд вёз его в место, которое в сводках называлось «район проведения контртеррористической операции». Для него это была родина. Но сказать об этом вслух он не мог — не потому, что боялся. А потому, что в первый же день в часть, перед погрузкой, его встретили у штабной палатки трое из его же взвода.
— Слышь, горный. Ты чей будешь? — спросил один, коренастый, с татуировкой «За ВДВ» на предплечье, от которой остались одни разводы синьки.
— Дагестанец, — ответил Дауд спокойно. Он научился этому спокойствию ещё в школе в Махачкале, когда его называли «джамахутом» за то, что он учился лучше всех. Спокойствие было броней. Правда, броня не спасала, когда по ней били.
— А, дагестанец, — протянул второй, худой и длинный, с лицом, изъеденным угревой сыпью. — А я думал, ты чех. В смысле, чечен? По роже вроде похожи.
— По роже — да, — сказал Дауд. — А по уму — нет.
Татуированный засмеялся. Но не весело — так смеются перед тем, как ударить. Они не ударили. Пока. Потому что рядом оказался старшина, тот самый, с нашивкой на брови. Он посмотрел на Дауда, потом на парней.
— Отставить разговорчики. Алиев — к переводчикам в штаб. Остальные — марш на погрузку.
Дауд так и не понял тогда, была ли это защита или приговор. Переводчиком в разведвзводе — это как быть связным у партизан в Великую Отечественную: свои не доверяют, чужие — тем более. Но он знал чеченский. Не так хорошо, как аварский или кумыкский, но знал. Достаточно, чтобы понять, о чём говорят старики на базаре. Достаточно, чтобы услышать в их шёпоте: «Русские пришли. Опять пришли. Сколько можно?»
Поезд дёрнулся. Вагон качнуло, и кто-то из спящих — парень с бритым затылком и золотым зубом, которого звали Серёга Бешеный — заорал во сне: «Ма-а-а!» Дауд закрыл глаза. Ему приснится сегодня мать. Она снилась ему каждую ночь, с того самого дня, как военком в Кумухе вручил ему повестку. Мать не плакала. Она только спросила: «Ты же знаешь язык? Может, договоришься?» — «Договорюсь, мама». — «И с русскими договоришься?» — «И с ними».
Он тогда не понял, о чём она спрашивает. Поймёт позже. Гораздо позже. И эта правда будет горькой, как дым от палёной резины, которым дышат все войны, когда горят машины. Горькой и липкой, как кровь на снегу, которую не отстирать.
Они выгрузились на рассвете. Место называлось станица Червлённая, но это была не станица — пепелище. Дома стояли без крыш, окна глазели на мир пустыми глазницами. На обочине — остов БМП, вывернутый наружу, как ржавый консервный нож. В воздухе пахло гарью и ещё чем-то сладковатым, от чего к горлу подкатывала тошнота. Дауд знал этот запах. В Кумухе, когда умирал дед, в доме пахло точно так же — тлением плоти, которая ещё помнит, что была живой.
Кравцов построил взвод. Двадцать три человека. На плечах — «лифчики» разгрузочных систем, на поясах — фляги с водой и «зелёнкой». Оружие — АК-74, у каждого свой, зачищенный и смазанный, пахнущий оружейным маслом и смертью, которая пока ещё спрятана в цинковых ящиках.
— Значит, так, — Кравцов потёр переносицу. — Наша задача — зачистка сектора «Юг». Взаимодействуем с комендатурой в Шали. С местным населением не контактировать без моего приказа. Алиев, — он повернулся к Дауду. — Ты у нас переводчик. На гражданку не высовывайся. Твоя задача — сидеть в штабе и слушать эфир. Всё понял?
— Всё понял, — кивнул Дауд.
— А чего это он — в штабе? — подал голос Серёга Бешеный. — У нас людей не хватает, а его в тепле держать?
— Потому что если мы пошлём его на зачистку, наши же могут в спину выстрелить. Не со зла — по глупости, — спокойно ответил Кравцов. — Ещё вопросы?
Вопросов не было. Но взгляд, которым Бешеный окинул Дауда, говорил яснее любых слов: «Ты здесь чужой. Ты здесь враг. Ты здесь — не человек».
Первая неделя прошла в окопах. Не в переносном смысле — в самых настоящих окопах, вырытых ещё до Нового года, когда штурмовали Грозный. Человеческие останки там не закапывали — просто присыпали землёй, когда смердило слишком сильно. Дауд работал в штабной палатке, слушал переговоры, записывал, переводил. Работа была простая и мерзкая: чеченские боевики использовали старые армейские частоты, и иногда в эфире прорывалось: «Слышишь, Хамзат, у реки стоят. Три БТРа, один «Урал». Можем забрать». Дауд переводил. Кравцов отмечал на карте. Всё просто.
Но по ночам, когда палатка пустела и только радист хрипел в наушниках «Кедра», Дауд думал о том, что делает. Он переводил для тех, кто стрелял в его родственников. И для тех, в кого стреляли его родственники. Где грань? Он её не видел. И никому не говорил об этом. Потому что на войне нельзя говорить о сомнениях. На войне вообще нельзя говорить правду — правда убивает быстрее пули.
На восьмой день случилось то, что изменило всё.
Взвод получил приказ выдвинуться в горы. Селение Дарго — родина Шамиля, колыбель имамата, гнездо, как писали в газетах, «международных террористов». Разведка доложила: в окрестностях видели группу «чёрных ангелов» — отряд арабских наёмников, которые платили долларами за каждую русскую голову. Кравцову приказали проверить. Взять «языка», если получится. А если не получится — залечь и вызвать огонь на себя.
— Алиев, ты с нами, — сказал Кравцов на построении. — В этот раз без перевода не обойтись. Старейшины в Дарго не говорят по-русски. Ты будешь говорить с ними.
Серёга Бешеный скривился, но промолчал. Зато заговорил его сосед, Гена «Узбек», получивший это прозвище не по национальности — он был рязанским, — а за любовь к дыням и абсолютное неумение ориентироваться на местности.
— Товарищ лейтенант, а может, ну его? Этот, — он кивнул в сторону Дауда, — сам с ними договорится? Утром уйдут, а вечером нас резать придут?
— Заткнись, Узбек, — отрезал Кравцов. — Ещё одно слово — пойдёшь в дозор без автомата.
Узбек заткнулся. Но Дауд видел его глаза. В них был не страх — в них было предчувствие. Такое же, как у матери перед его отъездом. Предчувствие правды, которая вот-вот откроется. И которая окажется слишком большой для двадцатилетних мальчишек, наученных ненавидеть тех, кто молится чуть иначе и говорит чуть иначе, чем они.
Они вышли затемно. Колонна — два БТР и «Урал» с боеприпасами — ползла по серпантину, поднимаясь всё выше. Снег здесь ещё не растаял, хотя внизу уже вовсю капало с крыш. Горы стояли чёрными зубьями на фоне фиолетового неба, и казалось, что они дышат — медленно и тяжело, как спящий зверь. Дауд смотрел на знакомые вершины и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Там, за этими горами, был его дом. Там, в Кумухе, сейчас наверняка уже зацветали абрикосы. А здесь, в ущелье, пахло смертью.
Он ошибался. Смерть не пахла. У неё не было запаха. Или запах был везде: в грязных бинтах, в прокуренном салоне БТРа, в перегаре, которым травились солдаты, чтобы забыть, куда едут. Смерть была воздухом. Смерть стала языком, на котором говорили все — и свои, и чужие. Просто Дауд это понял раньше остальных.
Через три часа они вошли в Дарго. Селение молчало. Ни лая собак, ни крика петухов — только ветер шуршал по крышам плоских саклей и гнал позёмку по узким улочкам. Кравцов высадил взвод. Солдаты рассыпались по дворам, проверяя дома.
— Пусто, — доложил Узбек, выходя из очередного сарая. — Ни души. Только куры дохлые.
— Здесь были, — сказал Дауд. Он поднял с земли гильзу — крупную, 12.7 мм, не наш калибр. — «Утёс» стрелял. Недавно.
— Откуда знаешь? — спросил Бешеный подозрительно.
— Запах пороха не выветрился. И гильза холодная, но не ледяная. Стреляли часа три назад.
Парни переглянулись. Впервые на Дауда смотрели не как на «чурку», а как на человека, который понимает то, чего не понимают они. Но это длилось недолго.
В центре села, у старой мечети с обвалившимся минаретом, они нашли старика. Он сидел на камне, поджав под себя ноги, и курил самокрутку. В руках у него была палка — не оружие, просто опора. На плечах — старый черкесский бурка, выцветшая до мышиного цвета. Старик посмотрел на солдат без страха. Он смотрел так, как смотрят на неизбежное: на дождь, который всё равно пойдёт, на зиму, которая всё равно наступит.
— Спроси у него, где люди, — приказал Кравцов.
Дауд подошёл к старику. Сказал на чеченском: «Ассаламу алейкум, дядя. Мы не причиним вреда. Скажи, куда ушли жители?»
Старик выдохнул дым. Посмотрел на Дауда долгим, тяжёлым взглядом — таким, каким смотрят, когда видят предателя.
«Валейкум ассалам, сынок. Ты чей?»
«Из Дагестана. Из Кумуха».
«Лакец?»
«Да, дядя».
Старик замолчал. Потом сказал тихо, так, чтобы не слышали солдаты, стоявшие в двадцати шагах:
«Люди ушли в горы. Их прогнали ваши. Не вы — другие. Те, кто в чёрных масках. Они сказали: или вы помогаете джихаду, или вы предатели. Мы не помогаем никому. Мы просто хотим жить. Но нас не спрашивают».
Дауд перевёл. Кравцов нахмурился.
— Спроси про отряд. Про арабов. Где они?
Старик услышал вопрос и, не дожидаясь перевода, ответил сам — медленно, по-русски, с гортанным акцентом, но разборчиво:
— Я говорю по-русски. Я воевал в сорок третьем. Мы брали Берлин. Я знаю ваш язык. Я знаю ваш народ. И я знаю, чего вы хотите.
Он встал, опираясь на палку. Ростом он был не выше Кравцова, но смотрел сверху вниз — будто стоял на горе, а они все были внизу, в ущелье.
— Вы хотите убивать. Вы всегда хотите убивать. Неважно — немцы, чеченцы, свои собственные. Вы пришли, чтобы убивать. И вы уйдёте, когда убьёте. Но знаете что? — он усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы. — Мы не уйдём. Мы — горы. А горы не уходят.
Бешеный дёрнулся было вперёд, но Кравцов перехватил его за локоть.
— Стоять.
— Товарищ лейтенант, он нас…
— Я слышал, что он сказал. — Кравцов не сводил глаз со старика. — Алиев, спроси у него про засаду. Дорога на Ведено — там чисто?
Дауд перевёл. Старик посмотрел на него — и вдруг что-то изменилось в его глазах. Гнев ушёл. Осталась только усталость. Он подошёл к Дауду почти вплотную, положил сухую, морщинистую руку ему на плечо.
«Сынок, послушай меня. Уходи от них. Пока можешь. Эти люди не твои. Они никогда не будут твоими. Ты для них — собака, которая говорит по-человечески. А когда собаке перестают нужны её зубы, её убивают. Уходи. Сейчас. Ночью. Иди в горы. Я скажу своим, чтобы не трогали».
Дауд молчал. Он слышал каждое слово. И где-то глубоко внутри, в том месте, куда он не позволял себе заглядывать, он знал, что старик прав. Но он не мог уйти. Потому что тогда мать в Кумухе останется без сына — живого или мёртвого, но сына. Потому что тогда все эти парни, которые его травили, называли «чуркой», плевали в спину, — они останутся без переводчика. И погибнут. А он не мог допустить их смерти. Даже после всего. Даже после каждой плевка. Даже после того, как вчера ночью кто-то надрезал его вещевой мешок и рассыпал сухой паёк по снегу со словами: «Собакам здесь не место».
«Не могу, дядя. Прости».
Старик убрал руку. Вздохнул.
«Тогда, сынок, молись. Потому что завтра, когда сюда придут те, в чёрном, — молиться будет поздно».
Он развернулся и ушёл в узкий переулок. Через минуту его тень растворилась в предрассветных сумерках.
— Чего он там тебе нашёптывал? — спросил Бешеный, когда Дауд вернулся к группе.
— Сказал, что дорога на Ведено чистая. До полудня. Потом там будет блокпост.
— Врёт, наверное, — буркнул Узбек. — Все они врут.
— Не врёт, — сказал Дауд. — Он воевал в Берлине. В сорок третьем. Такие не врут.
Взвод замер. На секунду, на одну короткую секунду, Бешеный, Узбек, Кравцов и остальные посмотрели на Дауда так, будто видели впервые. И в их взглядах не было ненависти. Был только вопрос: «Кто ты?»
Дауд не ответил. Он достал флягу, сделал глоток тёплой воды и посмотрел на горы. Солнце вставало из-за хребта, окрашивая снежные пики в розовый. Красиво. Так красиво, что хотелось жить. Но Дауд знал то, чего не знали другие: через два часа, на выезде из ущелья, их ждали.
Не блокпост. Не старейшины.
Смерть.
Глава вторая: Засада у Чёрных камней.
Они попали в засаду в десять сорок утра. Сначала всё шло по плану: колонна вытянулась вдоль сухого русла реки, обходя груду валунов, которые местные называли Чёрными Камнями. Говорили, что здесь когда-то, ещё до Шамиля, чеченцы отрубали головы нукерам имама, заподозренным в предательстве. Камни и вправду были чёрные — базальтовые, отполированные ветрами до зеркального блеска. На них не росло даже мха.
— До Ведено осталось километров пятнадцать, — сказал Кравцов, сверяясь с картой. — Там комендатура. Будем там к обеду.
Он ошибся. К обеду они будут лежать в кювете, прижимаясь к земле, а комендатура будет казаться раем, куда их не пустят.
Первый выстрел ударил со стороны скалы, нависавшей над дорогой. Это был не автоматный, нет — что-то тяжёлое, злое, с глухим уханьём, от которого закладывает уши. Из «Мухи», РПГ-18, понял Дауд за секунду до того, как снаряд шлёпнул в борт головного БТРа. Машина дёрнулась, как подстреленная лошадь, из люка повалил чёрный дым.
— Засада! — заорал кто-то. — Ложись!
Бешеный успел выскочить из «Урала» раньше, чем второй снаряд прилетел в задний борт. Второй БТР, тот, что замыкал колонну, развернуло поперёк дороги — он загорелся, и изнутри закричали люди. Кричали по-русски. Кричали «мама». Кричали «помогите». Никто не помогал — некогда было, потому что сверху, со скал, теперь лупили из всего, из чего только можно: автоматы Калашникова, пулемёты ПКМ, подствольные гранатомёты.
Дауд прыгнул в кювет, ударился головой о мёрзлую землю, потерял на секунду сознание. Когда очнулся, рядом лежал Узбек — тот самый, который называл его «чуркой». Лицо Узбека было белое, как снег, на лбу — глубокая царапина, откуда текла кровь, смешиваясь с грязью и потом.
— Алиев! — закричал Узбек. — Ты живой?
— Живой, — прохрипел Дауд. — Командир где?
— Не знаю. Кравцова в начале колонны было, когда первый БТР накрыло. Не знаю, — у Узбека тряслись руки. Он пытался передёрнуть затвор автомата, но пальцы не слушались. — Господи, помоги нам… Господи, помоги…
— Не богохульствуй, — сказал Дауд неожиданно спокойно. — Просто стреляй туда, откуда дым.
Он перекатился к краю кювета, выглянул. Верхняя точка — там, за расщелиной в скале, мелькали фигуры в чёрном. «Чёрные ангелы». Их было много — не меньше тридцати. Против двадцати трёх, из которых четверо уже лежат в горящих БТРах, а пятый, кажется, прыгнул с моста и сломал ногу — вон он орёт, но его крика не слышно из-за стрельбы.
Дауд прижался спиной к холодной земле и закрыл глаза. На секунду ему показалось, что он дома, в Кумухе, на летней кухне, где пахнет хинкалом и свежей зеленью, а отец говорит: «Сынок, главное — не бойся. Когда боишься — ты уже умер. Ты не живой человек, ты — ожидание смерти. А ожидание — это самое страшное, что есть в этом мире».
Он открыл глаза. Страх никуда не делся — он сидел в груди, тяжёлый, как камень, давил на рёбра, сжимал горло. Но Дауд дышал. Он дышал через силу, через «не могу», но дышал — и это значило, что он ещё не умер. Он ещё может стрелять. Он ещё может помогать тем, кто ненавидит его. Потому что на войне нет «ненавижу». На войне есть только «свой» и «чужой». А «свои» — это те, кто рядом. Даже если они ненавидят тебя. Даже если они ударят в спину, когда война кончится. Сейчас они рядом. И если они умрут — умрёшь и ты.
Он нашёл Кравцова через пять минут. Командир лежал за перевёрнутым «Уралом», перевязывал ногу — осколок по касательной распорол бедро, но кость, кажется, была цела. Рядом с ним суетился санитар, Толян из Пензы, заливавший рану йодом так, что Кравцов матерился на чём свет стоит.
— Командир! — крикнул Дауд, перебегая под пулями. Удивительно, но его не задело — или Аллах хранил, или просто везло, но он добежал. — Командир, их много. Человек тридцать. Сверху. У них гранатомёты и пулемёты. Нам не выйти.
— Сам вижу, — прорычал Кравцов. Он был бледен от потери крови, но глаза горели. — Связь есть?
Толян протянул радиостанцию. «Кедр» шипел, как змея, но иногда сквозь помехи прорывались голоса.
— «Волга», я «Беркут», приём! «Волга», я «Беркут», мы в засаде! Координаты… — Кравцов закашлялся. — Координаты квадрат… Да чтоб тебя! — он швырнул рацию в снег. — Не пробить. Глушат, суки.
Дауд посмотрел наверх. Стрельба не стихала. С каждой минутой их оставалось всё меньше — ещё двое упали у дороги, ещё один затих в кабине «Урала», так и не успев выбраться. Те, кто был в БТРе, скорее всего, уже мертвы — стальная коробка горела так, что к ней нельзя было подойти на двадцать метров.
— Есть только один выход, — сказал Дауд. — Договориться.
Кравцов поднял на него глаза. В них был холод, который Дауд ещё не видел — холод офицера, знающего, что приказ выше жизни.
— О чём? С кем? Они не договариваются, Алиев. Они режут. Ты что, не видишь?
— Я вижу. Но вижу и другое: они стреляют сверху, но не спускаются. Если бы хотели уничтожить всех — уже спустились бы. Они ждут чего-то. Или кого-то. Дайте мне полчаса. Я пойду наверх.
— Ты с ума сошёл? — Кравцов попытался приподняться, но нога подвернулась, и он снова рухнул на землю. — Тебя же убьют! Или хуже — они тебя…
— Они меня не тронут, — перебил Дауд. Сказал это спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я — лакец. Среди чеченцев нет кровной мести с лаками. И я говорю на их языке. Я смогу.
— Нет, — твёрдо сказал Кравцов. — Не пущу. Приказ.
— Товарищ лейтенант, если я не пойду — мы все умрём. Через час, когда кончатся патроны, они спустятся и перережут нас. Всех. Включая вас. Включая раненых. Включая тех, кто ещё может стрелять. Разницы не будет. — Дауд замолчал на секунду. Посмотрел в глаза Кравцову — в эти серые, выцветшие, офицерские глаза, которые видели смерть уже не раз. — В плен меня не возьмут. Я — свой для них. Чужой для вас. Но я иду, потому что вы — моя армия. Потому что я присягал. И потому, что если я сейчас струшу — я не смогу смотреть в глаза матери. А она меня научила: мужчина умирает, но слово держит.
Кравцов молчал долго — секунд двадцать, целую вечность на войне. Пули свистели над головой. Где-то внизу, у дороги, взорвался ящик с патронами — звонко, как петарда. Потом он сказал:
— Иди. Но если через час не вернёшься — я вызываю огонь на себя. Не уходи далеко. И помни: ты нужен живым. Мне… нужен живым.
Дауд кивнул. Снял с пояса автомат, отдал Толяну. Взял только нож — не для боя, для того, чтобы чувствовать себя увереннее. И пошёл.
Он пошёл вверх по осыпи, цепляясь пальцами за холодные, скользкие камни. Стрельба над ним велась, но в него не целились — может, не видели, может, не считали целью. Человек, идущий в гору, без оружия, с пустыми руками, — он не угроза. Или угроза, но другая. На войне у каждого есть своя цена. Дауд шёл продавать себя. Он не знал, сколько стоит. Дорого или дёшево. Но у него не было выбора.
Наверху его ждали.
Их было человек двенадцать. «Чёрные ангелы» — наёмники, арабы, чеченцы-ваххабиты, все в чёрных масках с прорезями для глаз. Оружие — новое, не то, что у срочников внизу: американские винтовки М16, германские гранатомёты, дорогие тактические ножи на поясах. Деньгами пахло от них — долларами, которые не пахнут, но почему-то всегда кажутся пахнущими кровью.
Тот, кто стоял в центре, был выше остальных. Он снял маску, когда Дауд приблизился на расстояние голоса. Лицо — арабское, смуглое, с длинной чёрной бородой, в которой уже пробивалась седина. Глаза — тёмные, глубокие, бездонные. Он смотрел на Дауда так, как смотрят на покойника — с холодным любопытством.
«Ты русский?» — спросил он на арабском.
«Я лакец. Из Дагестана. Я служу в русской армии по призыву».
Араб усмехнулся. Повернулся к своим, сказал что-то быстро — они засмеялись. Дауд разобрал только слово «предатель».
«Ты знаешь, что русские делают с нашими братьями в Дагестане? Они их убивают. Они их выгоняют из домов. Они их называют террористами, хотя те просто хотят жить по шариату. А ты им служишь. Ты переводишь для них. Ты помогаешь убивать мусульман».
«Я помогаю выжить, — сказал Дауд. — Им и себе. Внизу — восемнадцать человек. Они не хотели этой войны. Их послали. Так же, как меня послали. Они не враги вам. Они — пушечное мясо. Такое же, как ваши братья, которых убили русские генералы».
Араб замолчал. Подошёл ближе. Теперь они стояли в двух шагах друг от друга, и Дауд чувствовал запах его духов — сладких, восточных, приторных. Так пахнут в мечетях Стамбула. Или в борделях Бейрута — Дауд не знал, он не был ни там, ни там.
«Ты умный, — сказал араб. — Умных я уважаю. Но умные на войне умирают первыми, потому что они думают. А надо не думать. Надо верить. Ты во что веришь?»
Дауд не знал, во что он верит. В Аллаха? Да. В маму? Да. В Россию? Он не был уверен. В этих парней внизу, которые называли его «чуркой» и надрезали вещевой мешок? Нет. В них он не верил. Но они были его отрядом. Они были единственным, что у него осталось.
«Я верю в то, что мы все умрём. И то, что будет после смерти, важнее того, что здесь. А здесь — я хочу, чтобы мои люди остались живы».
«Твои люди? — араб усмехнулся громко, так, что эхо пошло по ущелью. — Твои люди — те, кто внизу. Но они не считают тебя своим. Я прав?»
Дауд не ответил.
«Я знаю, — продолжил араб. — Я был таким же. В Афганистане, когда воевал с шурави, мои братья по оружию называли меня «русским» только потому, что я учился в Москве. А русские называли меня «душманом». Я был ничей. И это страшнее, чем быть врагом. Когда ты враг, ты знаешь, за что умрёшь. А когда ты никто — ты умираешь за чужие грехи».
Он положил руку на плечо Дауда — так же, как давеча старик в Дарго. Только рука этого была твёрдой и холодной, как сталь.
«Уходи. Я даю тебе час. Забери своих. Идите обратно. Не лезьте в Ведено — там вас убьют другие. Мои? — он усмехнулся. — Мои вас не тронут. Сегодня. Потому что сегодня у меня хорошее настроение. И потому что ты напомнил мне меня самого. Молодого, глупого, который искал, где свои. Но запомни: нигде нет своих. Есть только те, кто стреляет, и те, в кого стреляют. Ты — и тот, и другой одновременно. Так не бывает. Однажды это тебя убьёт. Не пуля — сама жизнь».
Он отпустил плечо, повернулся к своим и крикнул что-то по-арабски — быстро, резко. Стрельба внизу прекратилась. Сразу, как по команде. Наступила тишина — такая, что стало слышно, как ветер гонит позёмку по камням.
Дауд стоял, не веря. Ещё минуту назад здесь смерть свистела над головой, а теперь — тишина. Звенящая, страшная, как в могиле. Он посмотрел на араба. Тот уже надел маску. Глаз не было видно — только чёрная ткань с прорезями.
«Иди, — сказал он. — И не возвращайся. Если я увижу тебя здесь снова, я убью тебя сам. Не из злости. Из уважения. Потому что уважаемый враг заслуживает быстрой смерти».
Дауд развернулся и пошёл вниз. Ноги не слушались — он скользил по осыпи, падал, вставал, снова падал. Сзади не стреляли. Сзади была только тишина. И где-то далеко внизу, у Чёрных Камней, лежали его люди — те, кто выжил. И они ждали его. Впервые ждали. Не как переводчика. Не как «чурку». Как того, кто принёс им жизнь.
Когда он спустился, Кравцов лежал на том же месте, где Дауд его оставил. Рядом с ним сидел Толян и перевязывал чью-то руку — кажется, Узбека. Бешеный стоял в стороне с автоматом, готовый стрелять в любую секунду.
— Как? — спросил Кравцов тихо.
— Они уходят, — сказал Дауд. — У нас час. Надо убираться отсюда.
— Почему? — Бешеный не опускал оружие. — Почему они уходят? Что ты им обещал?
Дауд посмотрел на него. В глазах Бешеного был тот же вопрос, который мучил всех: «На чьей ты стороне?» И Дауд вдруг понял, что у него нет ответа. Потому что он не знал, на чьей он стороне. Он был просто человеком, который хотел, чтобы никто больше не умирал. Сегодня. Потому что завтра они умрут всё равно — такова война. Но сегодня — нет. Сегодня они живы.
— Я ничего не обещал, — сказал Дауд. — Я просто поговорил с человеком. Человеком, который понял меня. Потому что мы оба — никто. Ни для тех, ни для других. Но сегодня он решил, что мы не враги. Может, завтра он передумает. Но сегодня — мы живы. Этого достаточно.
Кравцов молчал долго. Потом кивнул.
— Собирайтесь. Уходим. Раненых — в «Урал», если заведётся. Толян, проверь машину. Узбек, Бешеный — прикройте. Алиев… — он запнулся. Сказал то, чего не говорил никому и никогда: — Спасибо.
Дауд не ответил. Он просто лёг на снег и закрыл глаза. Где-то вверху, на скалах, уже уходили «чёрные ангелы». Они уходили тихо, почти бесшумно — только камни иногда сыпались из-под ног. А внизу, в ущелье, лежали мёртвые. Трое. А может, четверо. Дауд не знал. Он не хотел знать. Потому что каждый труп с русским лицом — это был он сам. И каждый труп с кавказским — тоже он. И он не знал, кого оплакивать больше. Себя в прошлом? Себя в будущем? Или тех, кто никогда не станет ни тем, ни другим — просто мясом, оставленным на корм горам.
Они выбрались из ущелья через сорок минут. «Урал» не завёлся, пришлось идти пешком, таща раненых на плащ-палатках. До Ведено так и не дошли — свернули на старую лесную дорогу, которую Дауд помнил с детства, когда ездил с отцом в гости к родственникам. Помнил каждую тропинку, каждый поворот. Он вёл отряд так, будто родился в этих горах. Потому что он и родился здесь — по другую сторону войны, по другую сторону ненависти, по другую стороны правды, которая оказалась такой простой и такой невыносимой одновременно.
На войне нет своих. Есть только те, кто рядом. И те, кто далеко. Близкие становятся далёкими, когда начинают стрелять. А далёкие — близкими, когда падают рядом с тобой в грязь. И неважно, какого цвета твоя кожа и на каком языке ты молишься. Важно только одно: дышишь ли ты ещё. И готов ли ты дышать за тех, кто не может.
Но эта правда — она страшнее пули. Потому что пуля убивает один раз. А правда убивает каждый день, когда ты смотришь в глаза тем, кто ещё вчера хотел твоей смерти. И видишь в них себя.
Глава третья: Ничейный.
В комендатуре Ведено их встретили, как героев. Только герои обычно приносят трофеи, а они принесли трупы. Три тела в чёрных мешках, запаянных на скорую руку, с казёнными бирками на пальцах ног — потому что пальцы рук пригодились для снятия отпечатков. Особист, капитан Свиридов, долго расспрашивал Кравцова в отдельном кабинете, пахнущем хлоркой и страхом. Дауда не позвали. Его позвали потом, когда Свиридов закончил с командиром и вызвал «переводчика» для беседы.
Кабинет у особиста был маленький, душный, с одним окном, выходящим во внутренний двор, где сушилось бельё — простыни с бурыми пятнами, которые не отстирывались даже кипятком. Свиридов сидел за столом, положив перед собой пухлую папку. На обложке — синим фломастером: «Алиев Д.М.». Дауд сразу понял: за ним уже следили. С первого дня. Может, с первого часа.
— Садись, Алиев, — Свиридов кивнул на табуретку. — Не бойся, я не кусаюсь.
Дауд сел. Руки он положил на колени — открыто, без вызова. Так сидят перед учителем в школе, когда не знаешь, вызовут к доске или нет.
— Расскажи мне, Дауд Магомедович, как ты договаривался с этими… — Свиридов замялся, подбирая слово. — С этими людьми на скале.
— Я поднялся к ним, — сказал Дауд. — Сказал, что мы не хотим воевать. Что мы просто идём в Ведено. Они согласились нас отпустить.
— Согласились? — Свиридов поднял бровь. — Просто так? Из вежливости? Ты, наверное, очень убедительный оратор, Алиев. А может, у вас были другие договорённости? Может, ты пообещал им что-то? Или передал что-то? Или… — он выдержал паузу, — ты вообще один из них? Засланный?
Дауд молчал. Он знал, что такие вопросы — проверка. Не на правду, а на реакцию. Скажешь правду — сочтут слабостью. Скажешь ложь — найдут противоречия. Лучше не говорить ничего. Лучше просто ждать.
— Я задал вопрос, Алиев.
— Я слышал, товарищ капитан. Я жду, когда вы зададите его прямо.
Свиридов усмехнулся. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.
— Хорошо. Прямо. Ты — предатель или нет?
— Нет.
— Докажи.
— Чем? Тем, что выжил? Тем, что привёл своих? Тем, что сейчас сижу здесь и не боюсь вас? — Дауд впервые повысил голос. — Товарищ капитан, я служил в армии пять месяцев. Меня призвали, потому что я знаю язык. Я делал то, что мне приказывали. А сегодня я сделал то, что не приказывали — я спас восемнадцать человек. Если это предательство — расстреляйте меня. Но скажите тогда, зачем вы вообще здесь? Чтобы убивать своих?
Свиридов долго смотрел на него — так долго, что Дауду показалось, что он забыл о его существовании. Потом капитан открыл папку, достал оттуда лист бумаги — характеристику, подписанную командиром части в Моздоке.
— Здесь написано: «Склонен к самостоятельным решениям. Недостаточно лоялен. Требует особого контроля». Это про тебя, Алиев?
— Не знаю. Это писал человек, который видел меня два дня.
— А я тебя вижу второй час. И мне уже кажется, что он был прав. — Свиридов захлопнул папку. — Иди. Но помни: я буду следить за тобой. Сделаешь что-то не так — пеняй на себя. Связи с местными не поддерживать. Семье не звонить. Газеты не читать. Ты — мёртвый человек для внешнего мира. Живой — только здесь. Понял?
— Понял, — сказал Дауд и вышел.
На улице его ждал Бешеный. Сидел на бревне, курил «Приму», смотрел в землю. Увидел Дауда — кивнул.
— Живой?
— Как видишь.
— Свиридов — мент поганый. Он всех проверяет. Ты не обижайся.
Дауд остановился. Посмотрел на Бешеного — на его бритый затылок, на золотой зуб, на грязные руки, сжимающие сигарету. Этот человек ещё вчера называл его «чуркой». Сегодня он сидел и курил рядом, как равный.
— Я не обижаюсь, — сказал Дауд. — Я просто жду.
— Чего?
— Когда ты снова назовёшь меня «чуркой». Или особист меня арестует. Или те, в чёрных масках, вернутся. Я жду, когда кончится это затишье. Потому что война не кончается. Она просто берёт паузу. Чтобы убивать потом — снова и снова.
Бешеный выкинул сигарету, встал.
— Слушай, Алиев… Ты извини. За всё. Мы там… дураки были. А ты нас вытащил. Я это запомнил.
— Запомни лучше дорогу домой, — сказал Дауд. — Потому что, когда мы вернёмся, ты забудешь, кто я. И снова начнёшь называть меня «чуркой». Потому что так проще. Намного проще, чем помнить правду.
Он ушёл в казарму — в барак на пятьдесят человек, где на двадцати койках спали живые, а на остальных лежали вещи убитых. Вещи ждали хозяев, которые уже не придут. Дауд лёг на свою койку — третью слева, у окна, откуда видно было горы. И снова закрыл глаза.
Ему приснился отец. Отец умер, когда Дауду было десять, — сорвался со скалы, проверяя отару. Тело искали три дня. Нашли в ущелье — целое, только голова свёрнута под неестественным углом. Мать тогда сказала: «Аллах забирает лучших. А мы остаёмся — чтобы помнить». Во сне отец стоял на вершине горы, прямо на снежной шапке, и махал рукой. Кричал что-то, но ветер уносил слова.
Дауд проснулся в поту. За окном было темно — ни луны, ни звёзд, только чёрное небо и чёрные горы. Где-то далеко, за перевалом, ухали пушки — глухо, как сердцебиение спящего великана. Он сел на койке, посмотрел на спящих солдат. Узбек спал с автоматом в обнимку, как ребёнок с плюшевым мишкой. Кравцов на соседней койке метался во сне — наверное, ему снились горящие БТРы. Толян санитар тихо плакал, уткнувшись лицом в подушку.
И Дауд вдруг понял, что он — один. Совсем один. Не потому, что он дагестанец. Не потому, что он «язык». А потому, что он единственный, кто видит эту войну с обеих сторон. Кто понимает и тех, и других. Кто знает, что правда — всегда где-то посередине, а середина — это место, где нет никого. Ни друзей, ни врагов. Только ты. Один. В пустоте.
Он лёг на спину, уставился в потолок. И заплакал. Впервые за всё время — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Плакал не от страха и не от боли. Плакал от одиночества. От того, что никто никогда его не поймёт. И он никогда никого не поймёт. Потому что язык, на котором он говорит, существует только у него одного.
На следующий день взвод перебросили в Шали. Там было спокойнее — комендатура работала, рынок потихоньку оживал, женщины в ярких платках продавали зелень и домашний сыр. Дауду разрешили выходить в город — в сопровождении, конечно. Бешеный и Узбек ходили с ним тенью, косясь по сторонам.
— Слышь, Алиев, — спросил Узбек, когда они проходили мимо толпы чеченцев у мечети. — А тебя тут не узнают? Свои?
— Свои узнают всегда, — сказал Дауд. — Вопрос в том, что они с этим сделают.
Он говорил правду. На рынке он заметил двоих, которые смотрели слишком пристально. Мужчины в обычной одежде, без бород, но с таким же холодным взглядом, как у того араба на скале. Они не подошли. Только проводили взглядом, пока Дауд с сопровождающими не скрылся за углом комендатуры.
Вечером Кравцов позвал его к себе — в офицерскую землянку, где пахло спиртом и жареной картошкой. Командир сидел за столом, пил чай из алюминиевой кружки. На коленях — планшет с картой.
— Дауд, садись. Разговор есть.
Он сел. Кравцов налил ему чаю, подвинул сухарь.
— Я написал рапорт на твоё награждение. За вчерашнее.
Дауд уставился в кружку.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что я не герой. Я просто сделал то, что должен был. И потому что, если меня наградят, на меня ещё больше внимания обратят. А мне не нужно внимание. Мне нужно, чтобы меня не трогали.
Кравцов вздохнул. Отставил кружку, достал пачку «Беломора», свернул цигарку.
— Ты странный, Алиев. Другие за ордена глотки рвут. А ты отказываешься. Неужели не хочется, чтобы твоя мать гордилась?
— Моя мать будет гордиться, если я вернусь живым. А ордена она положит в шкаф и будет плакать, когда на них посмотрит. Потому что каждый орден — это чья-то смерть. Не моя. Чужая. А мама не хочет чужих смертей. Она хочет, чтобы все были живы.
Кравцов затянулся, выпустил дым в потолок.
— Знаешь, Алиев, а ведь ты прав. Всё, что ты говоришь — правда. И это самое страшное. Потому что на войне правда не нужна. На войне нужна ложь — про героев, про родину, про долг. А правда — она слишком горькая. Люди от неё умирают.
— Я живу, — сказал Дауд. — И пока живу — буду говорить правду. Даже если это меня убьёт.
Кравцов ничего не ответил. Только погасил цигарку о подошву сапога и кивнул на дверь — иди, мол. Дауд встал, вышел в ночь.
Над Шали висела луна — огромная, жёлтая, как глаз разозлённого дьявола. Горы стояли чёрными стражами на горизонте. И где-то там, в тех горах, его ждали. Не враги. Не друзья. Те, кто поймёт. Или не поймёт. Но это уже не имело значения. Потому что Дауд принял решение: он будет жить. Не ради России. Не ради Дагестана. Не ради Аллаха. Ради себя. Потому что, если не ради себя, то ради кого?
Война — это когда тебя убивают за чужие ошибки. И Дауд не хотел умирать за ошибки. Ничьи. Никогда.
Глава четвёртая. Переводчик.
Третью неделю в Шали он уже не спал. Спал — не то слово. Он выключался на два-три часа, обычно под утро, когда за окном комендатуры начинала брезжить серая, неласковая заря, и просыпался от любого шороха: скрипа двери, звяканья пустой фляги, чьего-то кашля. Организм работал на пределе, но держался — молодой, злой, подстегнутый постоянным выбросом адреналина, который не уходил даже ночью.
Работы у переводчика прибавилось. В комендатуру потянулись местные — сначала старики, потом женщины, потом и молодые мужчины, которые либо хотели получить пропуска на рынок, либо жаловались на мародёров, либо просто смотрели в глаза офицерам с немым вопросом: «Зачем вы здесь?» Кравцов менялся — он стал жёстче, циничнее, но к Дауду относился с той странной смесью уважения и недоверия, которая возникает, когда понимаешь: этот человек знает о тебе больше, чем ты сам.
— Алиев, ко мне, — позвал он однажды утром.
В кабинете помимо Кравцова сидел незнакомый офицер — майор, сутулый, с красными глазами и нашивкой разведки на рукаве. Майор рассматривал Дауда так, будто видел перед собой говорящую обезьяну — с научным интересом, без капли человеческого тепла.
— Это майор Селезнёв, из особого отдела округа, — представил Кравцов. — У него к тебе вопросы.
Майор молча достал из портфеля фотографию. Положил на стол. Лицо — смуглое, с густой бородой, знакомое. Дауд узнал его сразу — тот самый араб с Чёрных Камней, только без маски, на нормальной фотографии, где он стоял на фоне какой-то мечети в окружении вооружённых людей.
— Знаешь его? — спросил майор.
Дауд замешкался на секунду. Сказать правду? Соврать? Если соврёт, проверят — на войне проверяют всё, особенно связи с противником. Если скажет правду — сразу попадёт в поле зрения особого отдела. Навсегда.
— Знаю. Видел раз. При засаде.
— Где именно?
— Чёрные Камни, ущелье на подходах к Ведено. Я поднимался к ним для переговоров. Он был старшим.
— Ты с ним говорил.
— Да.
— О чём?
— Я сказал, что мы — обычные солдаты, идём в комендатуру. Что нам не нужна война. Что мы хотим забрать раненых и уйти.
— И он поверил? — майор усмехнулся. — Просто так, на слово? Война, Алиев, не прощает доверия.
— Может, он поверил не мне, — сказал Дауд. — Может, он устал. Или увидел во мне себя.
— Себя? — майор даже привстал от удивления. — Ты — его? Ты — террориста, наёмника, убийцы?
Дауд посмотрел ему прямо в глаза.
— Я — человека, который тоже ничей. Которого свои называют предателем, а чужие — врагом. Он сказал мне это. Дословно. «Я был таким же — ни для тех, ни для других». Это не оправдание. Это факт.
Майор молчал. Потом убрал фотографию в портфель.
— Этого человека зовут Абу Хафс. Он иорданец. Воевал в Афганистане против наших, потом в Боснии, потом здесь. Один из самых опасных полевых командиров. Ты говорил с ним двадцать минут — и остался жив. Знаешь, сколько наших офицеров он казнил лично? — майор загнул пальцы. — Семнадцать. Семнадцать человек. Он перерезает им горло, как баранам. И он отпустил тебя. Почему, Алиев? Почему?
— Может, потому что я не офицер. И не солдат. Я — переводчик. А переводчиков на войне не убивают. Они могут пригодиться.
— Или потому что ты один из них? — майор резко подался вперёд, почти наваливаясь на стол. — Ты лазутчик? Засланный казачок? Отвечай.
Кравцов хотел вмешаться, но майор жестом остановил его.
— Я присягал, — сказал Дауд. — Я не нарушал присягу. Я не передавал им сведения. Я не стрелял в своих. Я делал свою работу. Если вы считаете, что этого недостаточно, — отдайте меня под трибунал. Но не оскорбляйте меня вопросами, на которые я уже ответил.
Майор Селезнёв откинулся на спинку стула. Постучал пальцами по столу.
— Хорошо. Допустим. Но я буду проверять тебя, Алиев. Каждый твой шаг, каждое слово, каждое движение. Если я узнаю, что ты хоть чем-то помог этим… — он не договорил, махнул рукой. — Свободен.
Дауд вышел. В коридоре его ждал Узбек — слышал всё через дверь. Лицо у него было виноватое, как у побитой собаки.
— Слышь, Дауд… А этот, майор… Он мудак, ты не бойся.
— Я не боюсь, — сказал Дауд. — Я просто устал доказывать, что я человек. Может, проще сдаться им? Уйти в горы?
Узбек испуганно схватил его за рукав.
— Ты чего? Ты это брось! Слышишь? Брось! Кравцов тебя не сдаст. И мы… я… мы тоже не сдадим. Ты наш теперь. Свой.
— Свой? — Дауд усмехнулся. — Правда? А вчера, когда я попросил у тебя закурить, ты сказал: «Чуркам не наливай, своим отдай». Я слышал. Ты думал, я не слышу.
Узбек побледнел. Отвёл глаза.
— Это я так… по привычке. Зря я. Дурак. Прости.
— Не надо извинений, — сказал Дауд. — Надо, чтобы вы перестали видеть во мне чужого. Потому что если я чужой, то кто тогда свой? Те, кто стреляют сверху? Или те, кто пьют чай в комендатуре? Я не знаю. И вы не знаете. А война — это когда незнание убивает.
Он ушёл в казарму, лёг на койку, отвернулся к стене. Узбек долго стоял в дверях, смотрел на него, потом развернулся и ушёл. На выходе он столкнулся с Бешеным.
— Чего хмурый? — спросил Бешеный.
— Да так… Совесть заела.
— Совесть на войне не нужна, — авторитетно заявил Бешеный. — Она стрелять мешает.
— А без совести жить нельзя, — ответил Узбек и вышел на улицу, в серый, промозглый день, который никак не мог решиться — то ли распогодиться, то ли разразиться дождём.
А Дауд лежал на койке и думал о том, что сказал ему Абу Хафс на скале: «Ты — и тот, и другой одновременно. Так не бывает. Однажды это тебя убьёт». Он не знал, когда «однажды» наступит. Но чувствовал — скоро. Потому что война, как и совесть, не терпит двойственности. На войне ты либо свой, либо чужой. Либо белый, либо чёрный. Серый цвет — это цвет могилы. Цвет земли, которая уже приняла тело. А он пока не хотел становиться землёй.
Через два дня пришёл приказ: зачистка села Автуры. По оперативным данным, там укрывалась группа боевиков, прорвавшаяся из Грозного. Местных жителей предупреждали — они не уходили. Или не успели.
Взвод Кравцова шёл первым эшелоном. Дауд — при командире, как обычно, как тень, как говорящий аппарат, без которого нельзя, но и не нужно.
Автуры встретило тишиной. Такой же, как в Дарго: ни собак, ни птиц, ни детей. Двери домов заколочены, окна завешаны тряпками. Только в одном дворе, у колодца, сидела старуха — вся в чёрном, с лицом, похожим на печёное яблоко. Она не смотрела на солдат. Она смотрела в землю, будто искала там ответ на вопрос, который никто не задавал.
— Спроси у неё, где боевики, — приказал Кравцов.
Дауд подошёл, присел на корточки.
«Бабушка, скажи, где люди, которые прячутся? Мы не тронем тебя. Скажи правду».
Старуха подняла голову. Глаза у неё были выцветшие, голубые — не кавказские, будто случайно попали в это лицо из другого мира.
«Какие люди, сынок? Здесь только мёртвые. Живые ушли. Вчера ушли. Мужчины, женщины, дети — все. Осталась я одна. Дом сожгут? Пусть сжигают. Мне не нужно дома. Мне нужна смерть. Заберите меня с собой. Убейте. Всё равно здесь больше ничего нет».
Дауд перевёл. Кравцов помолчал, потом сказал:
— Идём дальше. Не трогать старуху.
Они прошли всё село от края до края — никого. Только трупы собак, которых, видимо, забыли или не захотели брать с собой. У мечети — свежая могила, холмик земли с дощечкой вместо памятника. На дощечке — арабская вязь. Дауд прочитал: «Здесь покоится раб Аллаха Ахмад, убитый неверными 12 февраля 1995 года».
— Неверными, значит, — сказал Кравцов, когда Дауд перевёл. — Это нас они называют?
— Да. Или американцев. Или любого, кто не с ними.
— А ты с ними? — спросил Бешеный неожиданно серьёзно.
Дауд повернулся к нему.
— Я с теми, кто не убивает стариков и детей. С теми, кто не называет других неверными только за то, что они молятся по-другому. С теми, кто не приходит в чужой дом с автоматом и не говорит: «Это теперь моё». Если такие есть среди них — я с ними. Если такие есть среди вас — я с вами. Но я не видел таких. Ни там, ни здесь.
Он замолчал. Повисла тишина — неловкая, тяжёлая. Кравцов хотел что-то сказать, но передумал. Только махнул рукой: «Возвращаемся».
На выезде из села они наткнулись на детский сад. Здание было целым, хотя окна выбиты. Внутри — горы игрушек: плюшевые мишки, куклы с оторванными головами, пластмассовые машинки. Кто-то — то ли боевики, то ли свои же — устроил здесь склад боеприпасов. Ящики с патронами стояли прямо посреди группы, среди разбросанных кубиков и раскрашенных пирамидок.
— Вот же уроды, — выдохнул Толян-санитар. — У них что, детей совсем не жалко? Если бы снаряд сюда прилетел…
— Не прилетел бы, — сказал Дауд. — Они знали, что сюда не будут стрелять. Потому что здесь — дети. Даже война имеет правила. Иногда.
Кравцов приказал всё вынести, сжечь. Весь день взвод таскал ящики, складывал в кучу, поливал соляркой. В небо пополз чёрный жирный дым — такой, что его было видно за километры. Где-то в горах, наверное, смотрели и думали: «Вот они, кафиры. Жгут дома, жгут школы, жгут сады. Им ничего не свято».
А вечером, когда стемнело, кто-то из местных — может, тот же, кто оставил надпись на могиле — выстрелил из-за угла. Пуля попала не в Дауда, в Бешеного. Рикошетом от каски — глухо, как удар молотка по арбузу. Бешеный упал, как подкошенный. Кровь хлынула из уха, из носа, изо рта.
— Санитара! — заорал Узбек. — Толян! Толян, сука!
Дауд подбежал первым. Он накрыл голову Бешеного руками, прижал к земле — как учили на курсах гражданской обороны ещё в школе, в Кумухе, когда никто не думал, что эти навыки пригодятся. Толян примчался через минуту, но Бешеный уже не дышал. Пуля вошла под каску, в висок — навылет, даже крови было немного, только тонкая струйка, как слеза.
Их обстреляли ещё дважды, когда они грузили тело в машину. Кравцов матерился так, что Дауд впервые услышал русский мат, который можно было переводить только философскими категориями — в нём не было слов, одна чистая, незамутнённая ярость.
Они уехали из Автуры в полной темноте, без фар, ориентируясь по компасу. Бешеный лежал в кузове, накрытый плащ-палаткой, такой же неподвижный, как ящики с боеприпасами, которые они жгли несколько часов назад. Дауд сидел рядом с телом и вдруг понял, что плачет. Не от страха, не от жалости — от бессмысленности. Этот парень, который ещё утром острил и курил, называя его «чуркой», теперь лежал мёртвый. Из-за пули, которая не знала, в кого летит. Которая не разбирала — русский, чеченец, дагестанец. Которая просто убивала. Быстро. Дешево. Как убивают на войне.
— Алиев, — позвал Кравцов из кабины. — Ты как там?
— Нормально, — сказал Дауд. — Везу Бешеного. Он хотел домой, в Рязань. Теперь поедет. В цинковом гробу.
Кравцов промолчал. Нечего было сказать. И никогда не будет чего сказать. Потому что такие смерти не объяснить. Их можно только пережить. Или не пережить — и тогда ты следующий, ложишься рядом, в тот же кузов, под ту же плащ-палатку. И всё. Война продолжается без тебя. Как продолжалась без Бешеного. Как будет продолжаться без каждого, кто сейчас дышит и ест, и спит, и боится, что завтра его имени не будет в списке живых.
Глава пятая. Когда свои становятся чужими.
После гибели Бешеного взвод замкнулся. Не то чтобы они стали тише — просто перестали шутить. Перестали смеяться. Перестали травить Дауда. Он превратился в часть ландшафта: вот командир, вот санитар, вот снайпер, вот переводчик. Переводчик — тоже нужная вещь, как автомат или аптечка. Без него можно, но тяжело.
Кравцов запил. Не то чтобы сильно — так, по чуть-чуть, по глотку из фляги по ночам, когда думал, что никто не видит. Но Дауд видел. Он видел всё: как трясутся руки командира по утрам, как он смотрит на карту и не может сосредоточиться, как его голос срывается на фальцет, когда отдаёт приказы. Кравцов умирал медленно, не от пули — от собственного бессилия. От понимания, что он, лейтенант, командир взвода, ничего не может изменить. Никакие приказы, никакие рапорты, никакие награды — всё это пыль по сравнению с одним трупом на плащ-палатке. С одним парнем из Рязани, у которого осталась мать и недописанное письмо домой — Дауд нашёл его потом в кармане Бешеного, залитое кровью, с обратным адресом: «Рязань, ул. Строителей, д. 15, кв. 8, Сидоровой Н.И.».
Письмо он не читал. Передал Кравцову. Тот сказал: «Потом». Никто не знал, когда наступит это «потом».
В середине марта поступила информация: в окрестностях Сержень-Юрта готовится крупная вылазка. Нужен язык — пленный, который расскажет о планах. Кравцов вызвал Дауда на совещание — в землянке, где пахло прелой соломой и табачным перегаром.
— Пойдёшь с нами, — сказал он. — В группу захвата.
— Это приказ?
— Это просьба, — Кравцов посмотрел на него красными, воспалёнными глазами. — Я не могу посылать тебя на смерть, Алиев. Но без тебя мы не возьмём языка. Они будут молчать или говорить по-чеченски. А ты… ты можешь договориться. Как тогда, на скалах.
— Я могу договориться, — кивнул Дауд. — Но если они узнают, что я работаю на вас, меня убьют. Не они — свои. За предательство.
— Свои? — Кравцов усмехнулся. — Ты до сих пор называешь их своими?
— А как их называть? Людьми? — Дауд пожал плечами. — Они — такие же, как вы. Такие же, как я. Только молятся на другую сторону. И воюют за другую правду. Но правда у всех одна: мы все умрём. Вопрос — когда и зачем.
Захват назначили на ночь. Селение, три дома на отшибе, окружённые садами. По данным разведки, там ночевали трое связных — не боевики, просто люди, которые передавали деньги и оружие. Их нужно было взять живыми и допросить. Дауда поставили в паре с Узбеком — прикрывать тыл.
Ночь была безлунная, холодная. Снег скрипел под ногами, как наждачная бумага. Дауд шёл по тропе, которую знал с детства — такие же тропы вели из Кумуха в соседние сёла, когда он гонял с друзьями на велосипедах в беззаботные, предвоенные годы. Теперь тропа вела не к друзьям. К чужим.
Они подошли к дому. Кравцов дал сигнал — два коротких хлопка по рации. Группа рассыпалась по периметру. Дауд залёг за каменной оградой, прижался спиной к холодным камням. Сердце колотилось так, что казалось, его стук слышен за километр.
Из дома донёсся крик — женский, тонкий, как у раненой птицы. Потом хлопок выстрела. Потом ещё один.
— Заходим! — скомандовал Кравцов.
Дауд перевалился через ограду, побежал к крыльцу. У двери лежал человек — в луже крови, ещё тёплый, с простреленной грудью. Дауд узнал его — это был тот самый связной, которого они искали. Молодой парень, лет двадцати, с маленькой бородкой, в обычной куртке и тренировочных штанах. Кто его убил? Свои? Чужие?
Внутри дома стоял грохот — опрокидывали мебель, обыскивали комнаты. Узбек выволок во двор второго — живого, с руками, связанными за спиной. Тот молчал, только тяжело дышал и плевался кровью — разбитая губа.
— Где третий? — спросил Кравцов.
— Убежал, — ответил Узбек. — В сад. Может, там, в кустах.
— Найти!
Дауд вышел во двор. В саду было тихо — только ветер шелестел голыми ветками яблонь. Он сделал несколько шагов, прислушиваясь. И вдруг услышал — всхлип. Там, за старым сараем, кто-то плакал. Тихо, по-детски, как плачут, когда нет больше сил.
Он обошёл сарай. За ним, прижавшись спиной к дощатой стене, сидел мальчик. Лет тринадцати-четырнадцати, в слишком большой куртке, с разбитыми коленями. Он смотрел на Дауда огромными чёрными глазами, в которых застыл ужас.
«Не стреляйте, — прошептал мальчик по-чеченски. — Я ничего не делал. Я просто пришёл к брату. Он сказал, что купит мне велосипед. А тут вы…»
Дауд опустил автомат. Присел на корточки.
«Как зовут?»
«Салман»
«Сколько лет, Салман?»
«Четырнадцать»
Дауд оглянулся. Кравцов стоял у крыльца, не видел его. Узбек возился с пленным. Остальные шарили по комнатам, не обращая внимания на сарай.
«Слушай меня, Салман. Сиди здесь. Не выходи. Когда мы уйдём — иди к матери. И не говори никому, что ты здесь был. Понял?»
Мальчик кивнул. Всхлипнул ещё раз, но уже тише.
«Ты русский?» — спросил он вдруг.
«Нет. Я — лакец. Как и ты — горец. И мы не должны убивать друг друга. Но так получилось, что должны. Не спрашивай почему. Я сам не знаю. Просто сиди здесь и молчи».
Дауд встал, повернулся и пошёл обратно к дому. В горле стоял ком — тот самый, который бывает, когда делаешь что-то правильное, зная, что это правильное против всех законов войны. Он мог бы привести мальчика к Кравцову. Мог бы сказать: «Вот вам язык — пусть говорит». Но он не мог. Потому что этот мальчик был его совестью. Потому что если он сдаст ребёнка, он перестанет быть человеком. Превратится в то, чем его называют — в «языка». В инструмент. В вещь.
Он вернулся к группе.
— Там никого, — сказал он. — Только дохлая собака.
Кравцов кивнул. Поверил. Или сделал вид, что поверил — Дауд не знал. Пленного погрузили в машину, уехали до рассвета. Когда они покидали селение, Дауд обернулся. В окне сарая горел свет — кто-то зажёг свечу. Или фонарик. Или это просто луна выглянула из-за туч.
Салман выжил. В ту ночь — да. Но Дауд не знал, что ждёт мальчика завтра. Бомбёжка, зачистка, прилёт «града» с гор. Смерть, которая не разбирает возраста. Смерть, которой плевать, купили тебе велосипед или нет.
Пленного допрашивали трое суток. Дауд переводил, стоя за спиной у особиста, и каждый вопрос, каждый ответ отдавался в нём физической болью. Пленный был упрямый — чеченец, лет тридцати, с лицом, изрытым оспой. Он смотрел на допрашивающих с такой ненавистью, что, казалось, воздух в комнате накалялся.
— Спроси его, где база. Где оружие. Кто командир, — бубнил особист.
Дауд переводил. Пленный молчал. Тогда его били. Сначала ладонями, потом прикладом, потом ногами. Дауд стоял в углу и слушал, как хрустят кости, как человек стонет, как матерится на русском, чеченском, арабском — на всех языках, которые знал. И переводил. Механически, как машина, как «язык для своих», которому не важно, что переводить — новости, показания, крики боли.
На четвёртый день пленный заговорил. Дауд перевёл: база в старом бомбоубежище под Грозным, оружие поставляют через Панкисское ущелье, командир — Абу Хафс, тот самый, с Чёрных Камней. Особист записал. Кивнул. Пленный улыбнулся разбитыми губами и сказал на русском:
— Ты не переведёшь это. Но я скажу. Ты, переводчик, — предатель. Не перед Аллахом, не перед родиной. Перед самим собой. Ты знаешь, что мы правы. Но ты служишь им. Потому что боишься. Потому что они убьют тебя, если ты не будешь служить. И потому что мы тоже убьём тебя, если ты перейдёшь к нам. Ты ничей, переводчик. Ты — тварь, которая умеет говорить. Вот и всё.
Дауд посмотрел на него. На этого избитого, окровавленного человека, который лежал на полу в луже собственной мочи и смотрел на него с презрением. И понял, что он прав. Абсолютно прав. Он — ничей. Он — язык, который говорит то, что нужно тем, кто платит. А те, кто не платят, получают молчание или смерть.
— Что он сказал? — спросил особист.
— Сказал, что командира зовут Абу Хафс, — ответил Дауд. — Больше ничего.
Он вышел из подвала, где пытали пленного, на свежий воздух. Март уже вступал в свои права — снег таял, с крыш капало, по дорогам текли грязные ручьи. Где-то на востоке занимался рассвет — бледный, робкий, как первый взгляд влюблённого. Дауд прислонился к стене, достал флягу с водой, сделал глоток. Вода была тёплой и на вкус напоминала металл.
— Ты чего такой бледный? — спросил Узбек, выходя из-за угла.
— Всё нормально.
— Врёшь. Я же вижу. — Узбек подошёл ближе, понизил голос. — Там этот… он тебя как-то задел? Сказал что-то?
— Сказал, что я тварь.
— А ты не тварь. Ты человек, — Узбек неловко похлопал его по плечу. — Просто работа у тебя такая — переводить. А слова… слова они ничего не значат. Это пуля знает, а слова — так, сотрясение воздуха.
Дауд посмотрел на него. Простого парня из Рязани, который когда-то называл его «чуркой», а теперь стоял рядом и говорил слова утешения. Может, он и прав. Может, слова действительно ничего не значат. Кроме одного: «тварь». Это слово он запомнит навсегда. И будет возвращаться к нему в каждой бессонной ночи, в каждой перестрелке, в каждом переводе, который он сделает для «своих».
— Пойдём, — сказал Дауд. — Нас ждут.
Они пошли в комендатуру. Навстречу рассвету. Навстречу новому дню, который принесёт новые приказы, новые зачистки, новых пленных, новых мёртвых. Война не заканчивалась. Она только набирала обороты. И Дауд знал: где-то там, в горах, его ждёт Салман. Мальчик, которого он не выдал. Мальчик, который, возможно, вырастет и возьмёт в руки автомат. И будет мстить. За брата. За велосипед. За то, что русские пришли в его дом. И Дауд, если останется жив, будет переводить и его крики на допросе. Потому что он — язык. А язык не может молчать. Язык должен говорить. Даже когда слов больше нет.
Глава шестая. Дорога в никуда.
Апрель пришёл в Чечню мокрым снегом и бесконечными дождями. Дороги развезло так, что техника вставала. Колонны застревали по двое суток, солдаты спали в кабинах, под боком у водителей, и просыпались от того, что ноги затекали и немели. Комендатура в Шали превратилась в болото — грязь хлюпала под ногами, просачивалась сквозь берцы, пропитывала портянки противным холодом. Дауд ходил в бушлате, который не просыхал уже вторую неделю. Ему казалось, что он никогда больше не будет сухим и чистым. Что война — это не выстрелы и смерть. Война — это вечная сырость. И запах. Запах гниющей плоти, который уже не выветривался из ноздрей.
Кравцова вызвали в штаб дивизии. Вернулся он хмурым, с папкой, перевязанной бечёвкой. Собрал взвод — тех, кто остался. Бешеный погиб. Узбек жив. Толян жив. Ещё семеро, включая Дауда. Остальные — двое в госпитале, трое постреляны, один сошёл с ума после первой недели в Грозном и теперь сидел в психушке под Моздоком, глядя в стену и улыбаясь.
— Приказ, — сказал Кравцов. — Выходим послезавтра. Марш-бросок к границе Дагестана. Там, по оперативным данным, формируется крупная банда. Наша задача — разведка боем.
— То есть, — переспросил Узбек, — мы идём туда, чтобы погибнуть? Или чтобы узнать, кто нас убьёт?
— Мы идём выполнять приказ, — отрезал Кравцов. — Вопросы?
Вопросов не было. Все знали, что такое «разведка боем». Это когда шлют маленькую группу на верную смерть, чтобы засечь огневые точки противника. Выживает один из десяти. Иногда — двое. Но не больше.
Дауд готовился к выходу, как к собственной казни. Он перебрал автомат, смазал, перезарядил магазины. Написал письмо матери — короткое, деловое: «Мама, я жив. Скоро буду. Целую». Не отправил. Положил в нагрудный карман, рядом с сердцем. Если убьют — найдут. Прочитают. Поймут, что он не успел сказать главного. А главное было в том, что он не знал, как сказать. Слова умирают быстрее людей.
Перед выходом к нему подошёл Узбек. Молча протянул флягу. Дауд отхлебнул — спирт, разбавленный водой, обжёг горло, вышиб слезу.
— Держись, — сказал Узбек. — Мы вместе. До конца. Ты — свой.
Дауд посмотрел на него. Пять месяцев назад этот же человек называл его «чуркой» и плевал в спину. Теперь говорил «свой». Война меняет всё. Даже ненависть.
— Знаешь, — сказал Дауд, — ты первый, кто назвал меня своим. По-настоящему. Не из страха, не из выгоды. Просто так. Спасибо.
Узбек кивнул. Они пожали руки — крепко, по-мужски, без лишних слов.
Колонна вышла на рассвете. Три БТРа, два «Урала» с боеприпасами, взвод сопровождения. Кравцов — в головной машине, Дауд — рядом с ним, на броне, съёжившись от утреннего холода. Горы стояли в дымке — синие, таинственные, как сон. Или как смерть.
Они проехали километров пятнадцать, когда всё пошло не так.
Первый БТР подорвался на фугасе. Взрыв был такой силы, что машину подбросило в воздух, перевернуло и швырнуло в кювет. Из люка повалил дым — чёрный, густой, с запахом горелого мяса. Кравцов выжил — его выбросило ударной волной, он лежал в стороне, оглушённый, с кровью из ушей. Дауд спрыгнул с брони, прижался к земле. Сзади застрочили пулемёты — из леса, с холмов, отовсюду.
— Засада! — заорал Узбек. — Кругом засада!
Дауд подполз к Кравцову. Тот был в сознании, но плохо соображал — зрачки расширены, речь невнятная.
— Командир! Командир, что делать?
— Отходите… — прохрипел Кравцов. — Я… прикрываю… Уходите к лесу…
— Без вас не уйдём!
— Уйдёте, — Кравцов с трудом поднял автомат. — Приказ. Алиев, ты слышишь? Приказ. Уходи. И этих… забери. Ты теперь за них отвечаешь.
Дауд хотел возразить, но пуля цокнула по камню в сантиметре от его головы. Он пригнулся. Кравцов уже не смотрел на него — он целился в лес, туда, откуда стреляли.
— Живи, Алиев, — сказал он и нажал на спуск.
Дауд рванул к «Уралу». Там уже собирались уцелевшие — Узбек, Толян, ещё четверо солдат, перепачканных в крови и грязи. Один БТР горел, второй развернулся и уходил назад по дороге — трусливо, на полной скорости, бросив пехоту. Третий застрял в кювете, его пытались вытолкнуть, но безуспешно.
— Все ко мне! — закричал Дауд. — За мной! В лес! Живо!
Они побежали. Под пулями, под осколками, под рвущиеся гранатами — бежали, как зайцы, не разбирая дороги, продираясь через кусты, падая, поднимаясь, снова падая. Дауд бежал первым — он знал этот лес. Он был здесь однажды, летом, когда ездил с дядей в паломничество к могиле святого в Дагестане. Тропинки, овраги, старые дороги — всё это хранилось в его памяти, как карта, которую он выучил наизусть.
Они оторвались через час. Стрельба затихла, остался только стук собственного сердца и тяжёлое, хриплое дыхание. Дауд пересчитал — шестеро. Шестеро из двадцати трёх, с которыми он приехал в Чечню. Кравцов остался там, на дороге. Бешеный — в Автуры. Остальные — кто где. В госпиталях, в могилах, в памяти, которая стирается быстрее, чем хотелось бы.
— И что теперь? — спросил Узбек. — Куда идти?
— К границе, — сказал Дауд. — Только не с боем. В обход. Я знаю тропы.
Он повёл их через горы. Шли ночью, отдыхали днём, прятались в пещерах и заброшенных кошарах. Питались тем, что находили — сухарями из неприкосновенного запаса, родниковой водой, разведённой с сахаром. Однажды наткнулись на куст дикой смородины — ещё зелёной, кислой, но съедобной. Дауд разрезал её ножом, раздал всем поровну.
На четвёртый день они вышли к реке. С той стороны был Дагестан. Дома. Родина. Место, где нет войны. Где мать ждёт сына.
Но реку нужно было перейти. А на том берегу стояли люди в камуфляже — не солдаты федеральных сил, не боевики. Пограничники. И они не знали, кто перед ними — свои или чужие.
— Стой! Кто идёт? — окликнули с того берега.
Дауд вышел на открытое место, поднял руки.
— Разведвзвод пятьсот третьего полка. Командир погиб. У нас раненые. Просим укрытия.
Там, на том берегу, замялись. Потом кто-то сказал в рацию. Потом подъехала машина, из неё вышел офицер — майор с усталым, обветренным лицом.
— Алиев? — спросил он.
— Да, — удивился Дауд. — Вы меня знаете?
— Тебя весь особый отдел ищет, — сказал майор. — Проходи. Но учти: будет разговор.
Он перевёл взгляд на Узбека и остальных.
— Эти — в санчасть. А Алиев — ко мне.
Дауд шагнул на дагестанский берег. Земля под ногами была твёрдой, сухой, не то что в Шали. Пахло весной, полынью и ещё чем-то знакомым, домашним — может быть, запахом дыма из печных труб. Он прошёл за майором к машине, сел на заднее сиденье. Кожа скрипнула под ним. Спинка была удобной, мягкой. Дауд не сидел в удобном кресле четыре месяца.
— Едем, — сказал майор водителю. — В Махачкалу. Там разберутся.
Дауд закрыл глаза. Машина тронулась. Где-то сзади остались Узбек, Толян и остальные — те, кого он вывел. Живые. Спасённые. Он спас их. Не Кравцов, не генералы, не приказы — он, «язык для своих», чурка, дагестанец, предатель, ничей.
Он спас их. И за это его будут судить.
Глава седьмая. Язык, который знал слишком много.
В Махачкале его посадили в подвал военной комендатуры. Камера была сырая, с цементным полом и зарешёченным окном под самым потолком. В углу — параша, нары с матрацем, набитым гнилой соломой. Дауд лежал на нарах, смотрел в потолок и слушал, как за стеной капает вода. Кап-кап-кап. Сердце отбивало тот же ритм.
Его допрашивали три дня. Сначала те же вопросы, что и в Ведено: кто ты, почему выжил, кто тебя отпустил, кому ты передавал сведения. Потом вопросы сложнее: знал ли ты о засаде заранее, предупреждал ли кого, почему не сообщил о готовящемся нападении на колонну. Дауд отвечал одно: «Я ничего не знал. Я делал свою работу. Я спасал людей».
Ему не верили.
На третий день в камеру вошёл полковник — высокий, лысый, с холодными серыми глазами. Он сел на табуретку напротив, положил на колени папку с грифом «Секретно».
— Алиев, у нас к вам предложение, — сказал он. — Вы нам нужны.
— Для чего?
— Для работы на территории Чечни. Вы хорошо знаете местность, язык, обычаи. Вы умеете договариваться. Мы дадим вам подготовку, оружие, деньги. Вы будете работать на нас. Негласно. Никто не узнает.
— Как шпион? — спросил Дауд.
— Как патриот, — поправил полковник. — Который хочет, чтобы война закончилась. Вы же хотите?
Дауд молчал. Он смотрел на полковника — на его чистый мундир, на орденские планки, на золотой «Кремль» на запястье. Этот человек не был на войне. Он сидел в кабинете, пил чай с печеньем и подписывал бумаги, в которых люди шли на смерть. И он предлагал Дауду стать таким же — винтиком в машине, которая перемалывает человеческие судьбы. Своих. Чужих. Любых.
— Нет, — сказал Дауд. — Я не хочу больше никого убивать. И не хочу, чтобы убивали меня.
— А вас никто и не будет убивать. Вы — бесценный кадр. Но если откажетесь…
— Что? Расстреляете? — Дауд усмехнулся. — Тогда расстреливайте. Но я не пойду обратно. Я видел достаточно. Я переводил достаточно. Я — язык. А язык, который слишком много знает, вырывают. Я знаю. Я это видел. У пленных, которых допрашивали. У Абу Хафса на скале. У себя самого. Я вырву свой язык сам, если потребуется. Но не стану вашим шпионом.
Полковник встал. Убрал папку.
— Вы пожалеете, Алиев.
— Уже жалею, — сказал Дауд. — О том, что согласился быть переводчиком. О том, что поверил, что могу что-то изменить. О том, что не ушёл в горы, когда меня звали. Жалеть больше не о чем. Всё, что могло случиться — случилось. Я жив. Это уже слишком много.
Полковник вышел. Дверь захлопнулась. Дауд снова лёг на нары, закрыл глаза. Ему приснилась мать. Она стояла на крыльце их дома в Кумухе, в синем платке и фартуке, и держала в руках тарелку с горячим хинкалом.
«Ешь, сынок, ешь. Ты похудел. На войне, наверное, не кормят».
«Не кормят, мама».
«А ты не воюй. Ты просто вернись домой. Живым. Пожалуйста».
Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Это был Узбек — живой, невредимый, с синяком под глазом и свежей царапиной на щеке.
— Дауд! Дауд, вставай! Мы тебя забираем.
— Как? — Дауд сел, протёр глаза.
— Кравцов выжил, — выдохнул Узбек. — Его подобрали наши. Он в госпитале. Написал рапорт. Сказал, что ты вывел группу. Что ты спас нас. Что ты не предатель. Полковника этого… — он запнулся, подбирая слово, — отозвали. Ты свободен.
Дауд медленно встал. Ноги дрожали — от слабости, от неверия, от того, что счастье бывает таким неожиданным.
— Кравцов жив?
— Жив. Ногу потерял, но жив. Говорит, что хочет тебя видеть. Поехали.
Они вышли из комендатуры. Солнце светило ярко, на улице было тепло — почти лето. Дауд зажмурился, подставил лицо ветру. Он не знал, сколько пробудет на свободе. Может, день. Может, месяц. Может, всю жизнь. Но сейчас он был жив. И это было главное.
Они сели в попутку — старый «Урал», который вёз хлеб в военный госпиталь. Ехали молча. Узбек курил, пуская дым в открытое окно. Дауд смотрел на горы — те же самые, через которые они шли четыре дня. Теперь горы казались ему другими — не враждебными, не чужими. Просто горами. Камнями, снегом, ветром. Местом, где он почти умер. И где он почти выжил.
В госпитале Кравцов лежал на койке в общей палате. Нога — в гипсе, подвешена на брусьях. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза — живые, цепкие, офицерские.
— Алиев, — сказал он, когда Дауд вошёл. — Живой, чёрт. А я думал, тебя уже концлагеря не миновали.
— Сам удивляюсь, — сказал Дауд, садясь на стул рядом.
Кравцов помолчал. Потом протянул руку.
— Спасибо тебе. За всё. За ребят. За меня. За то, что не бросил.
Дауд пожал руку. Ладонь у Кравцова была горячей, сухой — как у человека, который всё ещё борется с температурой.
— Я вас не бросал, — сказал Дауд. — Вы меня не бросали. Мы были вместе. Там, внизу. И вышли вместе. Это война, командир. Она либо соединяет, либо убивает. Нас она соединила.
Кравцов кивнул. Отвернулся к окну. За стеклом — горы, те же самые, но уже далёкие. Почти нереальные.
— Знаешь, что самое страшное, Алиев? — спросил он тихо. — Самое страшное, что я ведь тоже ничей. Дома меня не ждут — ни жены, ни детей, ни родителей — всех похоронил ещё в девяностом. А здесь я — командир. Но это не жизнь. Это — роль. Игра. А когда война кончится, я стану никем. Инвалидом без ноги, без дома, без семьи. И ты — тоже. Никем. Потому что для них, — он кивнул в сторону окна, за которым виднелись горы, — ты предатель. А для нас, — он кивнул на дверь, за которой гремели костыли и кричали санитары, — ты чужак. Так на кой чёрт мы выжили, Алиев?
— Чтобы помнить, — сказал Дауд. — Чтобы рассказать. Чтобы те, кто не был на войне, знали правду. Не героическую — человеческую. Не про подвиги — про боль. Не про победу — про потерю. Язык для того и нужен, командир. Не для того, чтобы переводить слова. А для того, чтобы переводить душу. Чтобы те, кто говорит на разных языках, поняли друг друга. Хотя бы на минуту. Хотя бы перед смертью.
Кравцов долго молчал. Потом усмехнулся — грустно, по-стариковски.
— А ты, Алиев, философ. Не по годам.
— Война старит, командир. Быстрее любой философии.
Дауд встал, поправил воротник госпитальной пижамы — не своей, казённой, великоватой.
— Мне пора, — сказал он. — Мать ждёт. Я ей обещал вернуться.
— Возвращайся, — кивнул Кравцов. — И передай ей… передай, что её сын — настоящий мужчина. Я таких мало встречал. С такими — жить можно.
Дауд вышел из палаты. Узбек ждал в коридоре, доканчивая третью сигарету.
— Ну что? — спросил он.
— Всё, — сказал Дауд. — Домой.
Они вышли на улицу. Солнце стояло в зените, жаркое, майское. Дауд достал из кармана письмо, которое так и не отправил матери. Разорвал на мелкие клочки, бросил в урну.
— Зачем? — спросил Узбек.
— Потому что я написал неправду, — сказал Дауд. — А маме нужна правда. Я приду и расскажу ей всё. Про войну. Про смерть. Про то, как меня называли чуркой. Про то, как я стал своим. И про то, что своих не бывает. Есть только люди. Живые. Пока живые.
Он зашагал по дороге, ведущей из города в горы. Узбек остался стоять, смотреть ему вслед. Потом достал последнюю сигарету, закурил, выдохнул дым в чистое, весеннее небо.
— Счастливо, Алиев, — сказал он тихо. — Счастливо тебе. Ты это заслужил. Как никто.
Эпилог. Возвращение
Кумух встретил Дауда цветущими абрикосами. Село лежало в горах, на высоте полутора тысяч метров, и здесь, наверху, война казалась далёкой, почти нереальной. Только радио иногда доносило сводки о боях в Грозном, да по дорогам изредка проезжали военные колонны — но Кумух жил своей жизнью. Паслись овцы, работали кузницы, женщины в цветастых платьях стирали бельё в горных ручьях.
Мать встретила его на пороге. Она не плакала — горянки не плачут при детях. Она только обняла его крепко-крепко и сказала: «Аллах вернул мне сына. Теперь я спокойна».
Дауд не сказал ей правды. Не сразу. Первый день он молчал, пил чай, ел домашний хлеб с маслом, смотрел на знакомые стены и не верил, что он здесь. Второй день — тоже молчал. А на третий, когда они сидели во дворе под старым орехом, он рассказал всё. Про засаду, про Чёрные Камни, про Абу Хафса, про мальчика Салмана, про допросы и про то, как он чувствовал себя ничьим.
Мать выслушала молча. Потом спросила:
«Ты жалеешь?»
«О чём, мама?»
«О том, что пошёл в армию? О том, что был переводчиком? О том, что не ушёл в горы?»
Дауд подумал.
«Нет, мама. Я не жалею. Я сделал то, что должен был. Я спас людей. Для меня это важнее всего. Даже если они меня не считают своим. Даже если я для них навсегда останусь чужаком. Я знаю правду. И этой правды у меня никто не отнимет».
Мать погладила его по голове — как в детстве, когда он приходил из школы с разбитой коленкой и плакал.
«Ты — мой сын, — сказала она. — И ты всегда будешь своим. Здесь. В этом доме. В этих горах. А всё остальное — неважно. Война кончится. Ненависть кончится. А ты — останешься. Потому что ты — человек. А человек сильнее войны».
Дауд закрыл глаза. Ветер доносил запах цветущих садов, где-то внизу блеяли овцы, а высоко в небе кружил орёл — медленно, величаво, как будто проверял, всё ли в порядке в этом старом, израненном, но всё ещё прекрасном мире.
Он вернулся. Он выжил. Он больше не был «языком для своих». Он был просто Даудом — молодым мужчиной, который прошёл через ад и остался человеком. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.
Война продолжалась ещё два года. Потом ещё двадцать лет — уже в другой форме, с другими названиями, другими лицами. Но это уже не его война. Его война закончилась там, на Чёрных Камнях, когда Абу Хафс сказал: «Иди и не возвращайся». Дауд не вернулся. Он сделал единственное, что мог, — остался жить.
А через десять лет, уже в мирное время, в Махачкале, к нему подошёл молодой парень, смуглый, с чёрными глазами, и спросил:
«Вы помните меня?»
Дауд всмотрелся в его лицо — и вдруг узнал. Салман. Тот самый мальчик из-за сарая, которого он не выдал.
«Помню, — сказал Дауд. — Ты вырос».
«Я вырос, — кивнул Салман. — И я хочу сказать вам спасибо. Вы спасли мне жизнь. Мой брат погиб в ту ночь. А я остался. И теперь я хочу, чтобы вы знали: вы не предатель. Вы — человек. Самый настоящий человек, каких мало».
Они обнялись. На улице шумел базар, торговали арбузами и коврами, смеялись дети, кричали ослики. Солнце стояло высоко, и Дауду показалось, что война была не вчера — а сто лет назад. Или не было вовсе. Может, это был просто страшный сон. А он проснулся. Навсегда.
Но шрам на левом предплечье — от осколка мины, подорвавшейся под Шали — остался. И осталась память. О тех, кто не проснулся. О Бешеном, о Кравцове, потерявшем ногу, о мальчике с разбитыми коленями, о старике, бравшем Берлин. О всех, кто был языком. И о тех, для кого этот язык стал последним, что они услышали в своей жизни.
Война не кончается. Она просто уходит вглубь — в память, в сны, в шрамы на теле. Но правда, которую Дауд узнал на той войне, осталась с ним навсегда: свои те, кого ты спасаешь. Чужие — те, от кого спасаешь. А всё остальное — только слова. Которые переводятся. Или нет. Но язык — он для того и нужен, чтобы переводить. Даже когда переводить нечего. Даже когда слов больше нет.
Есть только жизнь. И она продолжается.
«Конец»
Примечание автора:
Этот роман основан на реальных событиях, произошедших в 1995-1996 годах в Чеченской Республике. Имена и некоторые обстоятельства изменены. Все совпадения с реальными людьми случайны. Автор выражает глубокое уважение всем ветеранам тех событий — независимо от национальности и стороны конфликта. Война не имеет победителей. У неё есть только выжившие. И этот роман — о них. О тех, кто остался человеком, когда всё вокруг переставало быть человеческим.
